-- Ага! -- перебил его Монбар. -- Ты все же говоришь: к счастью! Не замечаешь ли ты тут некоторое противоречие -- значит, не одни беды преследовали нас.
-- Говори, что хочешь, но наш корабль тем не менее пошел ко дну и увлек в пучину наших товарищей.
-- Но что могли мы сделать? Разве была в том моя вина?
-- Я не говорю этого; конечно, нет...
-- Ну, отчего же ты не говоришь о том, что случилось дальше? Мы случайно взяли с собой пирогу, брошенную на берегу. По какому-то наитию я велел Даннику положить туда съестные припасы, порох, оружие. В минуту несчастья он перерезал канат, связывавший пирогу со шхуной, отплыл подальше, чтобы тонущая шхуна не опрокинула лодку, и подхватил нас в ту минуту, когда, истощенные усталостью, мы едва не шли ко дну. Через шесть часов после этого мы вошли в Венесуэльский залив, где нам теперь нечего опасаться бури, и, заметь, только мы одни остались живы из всего экипажа.
-- Да, это правда, я с этим согласен. Но ведь мы находимся вдали от наших братьев, предоставленные самим себе в стране, где и звери, и люди -- все нам враждебно. Согласись, что ничего не может быть неприятнее... А теперь, если ты хочешь, не будем больше об этом говорить.
-- Послушай, Тихий Ветерок, -- сказал Монбар, -- пора тебе узнать мои мысли.
-- Как тебе будет угодно, -- равнодушно ответил Тихий Ветерок, -- мне все равно, умереть здесь или в другом месте, только бы погребение мое было достойным.
-- Будь спокоен, друг; если мы останемся здесь, то исчезнем не иначе, как среди грома и молнии.
-- Ну и прекрасно! А теперь к черту печаль! От забот и кот издохнет, как говорит пословица; я не хочу ничего больше знать.