-- Кто же не бывает несчастлив? -- отвечал дон Корнелио, вздохнув.
-- Но вы, может быть, ошибаетесь?
-- Дону Луи пришлось пережить ряд ужасных несчастий... Судите сами: он обожал женщину, сделавшую его отцом очаровательных детей, однажды ночью индейцы напали на его асиенду, подожгли ее, убили его жену и детей, и сам он уцелел каким-то чудом.
-- О! Это ужасно! -- вскричала она, закрывая лицо руками. -- Несчастный человек! Теперь я от всего сердца прощаю ему все, что казалось мне таким странным в нем. Увы! Общество людей должно быть ему в тягость.
-- Да, сеньорита, оно тяготит его. Он перенес такое горе, что его ничто и никто не в состоянии утешить, а между тем, когда он узнает, что есть несчастные, судьбу которых можно облегчить, и ему по силам сделать добро, он забывает о себе.
-- Да, вы правы, senor caballero, у этого человека благородное сердце.
-- Да, сеньорита, сколько бы я вам ни говорил о нем, я все-таки не смогу рассказать вам всего. Надо жить его жизнью, быть постоянно вместе с ним, чтобы суметь его понять и оценить по заслугам.
Ночь уже подходила к концу, свет от свечей начинал тускнеть. Камеристка, которую очень мало интересовал этот разговор, запрокинула голову на спинку бутаки и закрыла глаза. Она спала, -- но она спала тем сном, каким умеют спать только женщины да представители кошачьей породы и который им не мешает быть постоянно настороже.
-- Скажите мне, дон Корнелио, -- продолжала донья Анжела, улыбаясь, -- за то долгое время со дня нашей встречи, вы никогда не разговаривали о ней с доном Луи?
-- Никогда, сеньорита.