За три дня до прибытия в Сан-Хосе, собственно не город, а жалкое пуэбло, где находят себе временный приют охотники и погонщики, посещающие эти места, и где население, вымирающее от изнурительной лихорадки, не в состоянии оказать какую-либо помощь путешественникам (те, наоборот, сами должны его одевать и кормить), караван расположился лагерем на берегу небольшого ручья, где росло несколько деревьев и чахлых меските [ меските -- вид акации ]. Морской ветер беспрестанно тряс их и покрывал тем мелким песком американских побережий, который набивается в глаза, в нос и в уши, и от которого нет никакого спасения.
Громадный огненный шар солнца погружался в море, дул очень свежий ветер, вдали на лазури неба виднелось несколько белых парусов. Подобно зимородкам перед бурей, они спешили добраться до Сан-Франциско. В степи слышался вой койотов, а сидевшие там и здесь на ветках птицы спрятали головки под крылья и готовились ко сну.
Путешественники загнали скот в наскоро устроенную загородку, зажгли костры, и после ужина каждый поспешил вознаградить себя несколькими часами отдыха после утомительного дневного перехода под жгучим солнцем.
-- Ложитесь спать, -- сказал Луи, -- я буду стеречь в первую очередь, которую так любят лентяи, -- добавил он, улыбаясь.
-- Значит, я беру себе вторую очередь, -- сказал Валентин.
-- Нет, -- вмешался Курумилла, -- вторую возьму я себе. Глаза индейца хорошо видят ночью.
-- Гм! -- возразил охотник. -- Но мне кажется, что и у меня зрение недурное.
Курумилла молча приложил палец к губам.
-- Хорошо, хорошо, -- продолжал охотник, -- можете караулить за меня, вождь, раз вы этого хотите. Но только если вы устанете и захотите спать, разбудите.
Индеец в знак согласия молча кивнул головой.