Трое мужчин завернулись в свои сарапе и растянулись на земле, и только один Луи остался сторожить.
Ночь была великолепная, темно-голубое небо сияло бесчисленным множеством звезд, сверкавших как брильянты, полная луна лила свой бледный и фантастический свет; чистый прозрачный воздух давал возможность далеко видеть окрестности. Немного спустя поднялся легкий ветер, освежавший атмосферу, от земли поднимались острые и душистые благоухания; волны е таинственным рокотом выбрасывались на берег и тут замирали, а там, в прерии, в неясной дали, виднелись черные силуэты койотов, привлеченных стадом novillos и бродивших со зловещими завываниями.
Луи, очарованный чудным вечером, и невольно поддаваясь той неге саванн, которой поддаются даже самые закаленные люди, незаметно для самого себя отдался мечтам.
Он дошел уже до того состояния дремоты, где наступает граница бодрствованию и на смену ему идет сон, -- но тут его пробудило от грез прикосновения руки, тяжело опустившейся ему на плечо, и чей-то голос чуть слышно прошептал над ухом:
-- Берегись!
Луи, так неожиданно возвращенный из мира грез к действительности, раскрыл глаза и обернулся.
Над ним, согнувшись, стоял Курумилла. Индеец еще раз повторил то же самое слово, дополняя значение его красноречивым жестом.
Граф схватил карабин, лежавший возле него на земле.
-- Что случилось? -- глухо спросил он.
-- Пойдемте, только хорошенько пригнитесь, чтобы вас не было видно, -- отвечал тем же шепотом Курумилла.