Последний, держа во рту маисовую сигаретку, утвердительно кивнул головой и, пробренчав еще что-то на своей харане, забросил ее на перевязи за плечо. И только после этого он, наконец, повернулся к своему собеседнику и, церемонно сняв свою вигоневую шляпу, вежливо сказал:
-- Храни вас Господь, caballero! Вы, по-видимому, тоже любите музыку?
-- Очень, -- отвечал полковник, с трудом сдерживая смех при виде странной личности, представшей перед ним.
Это был высокого роста молодой человек, самое большее двадцати восьми лет, необычайно худой, одетый в рубище, но гордо задрапированный в плащ, первоначальный цвет которого уже нельзя было определить, так сильно он был изношен и затрепан.
Между тем, невзирая на эту видимую нищету и голодное лицо, молодой человек смотрел весело и смело. В его маленьких черных глазках сверкал тонкий ум, а его манеры не лишены были некоторого отпечатка благородства.
Он сидел на такой же, как и он сам, худой и заморенной лошади. О пустые бока клячи колотилась, точно о барабан, прямая шпага, так называемая machete, которую мексиканцы носят постоянно, у него же она была без ножен и продета в железное кольцо.
-- Однако поздненько вы разъезжаете, compadre, -- проговорил полковник, к которому присоединился его конвой. -- По-моему, с вашей стороны очень рискованно путешествовать одному в такое позднее время.
-- Чего мне бояться? -- отвечал незнакомец. -- Разве только совсем сумасшедшему сальтеадору придет в голову останавливать меня.
-- Кто знает? -- улыбаясь, проговорил полковник. -- Наружность часто бывает обманчива. Для того, чтобы путешествовать по большим дорогам нашей дорогой родины, иногда очень выгодно и полезно притвориться нищим.
Слова эти, сказанные без всякого злого умысла, видимо, смутили незнакомца, однако, он почти тотчас же оправился и отвечал шутливым тоном: