Клавдии попалась какая-то книга, очень напомнившая ей содержанием время ее юности, ее чистую первую любовь к Смельскому. И первый раз, под влиянием "теплых слов", Льговская поняла весь бессмысленный ужас своего существования, всю стихийную грязь ее злобы к дорогому, милому художнику!.. Ей стало до безумия жалко себя и осквернения памяти покойного друга... Первый раз в жизни Клавдия заплакала чистыми, омывающими "сумрак" души слезами.
-- Наверняка, -- шептала Клавдия про себя, -- он сгнил теперь совсем, а я вот, живая, гнию еще... "Как ни плоха жизнь, но все-таки лучше мыслить и чувствовать, и предоставить мертвым оплакивать своих мертвецов", -- вспомнила Льговская любимую фразу Смельского. -- Но не ошибался ли он?
XII
НА КЛАДБИЩЕ
Думы о Смельском не покидали уже Льговской все последнее время лежания ее в больнице.
-- Ну, Клашка, задумалась! -- говорили девицы. -- Скоро, стало быть, на волю к "мамаше из простокваши" вылетит.
Простоквашей девицы называли все "веселые" переулки.
Действительно, болезнь пряталась в нутро довольно тщательно и быстро. Клавдия была назначена на выписку.
Явившись домой, в свою комнату, и встреченная радостными возгласами товарок, Льговская порядком наугощалась и кутеж продолжала целую ночь, то с одним, то с другим гостем. Мысли о покойном художнике как-то испарились из головы Клавдии, и она с наслаждением вознаградила себя за месячное воздержание и всецело занялась утолением своих дремавших "насильно" в больнице инстинктов.
Но, как после бури наступает тишина, так после страшных оргий Льговская еще сильней почувствовала опять бессмысленный ужас своей жизни и беспросветного мрака грядущих бедствий.