-- Конечно, Маша, -- сказала молодая девушка и повернула к вошедшей свое возбужденное, раскрасневшееся лицо. -- Кстати, скажи, кто такой наш новый жилец?
-- Не знаю-с. Говорят, я художник. А должно, не прав-да-с -- кто-нибудь другие. Всю комнату бесстыжими бабами увешали. Все до одной голые-с. Так что стыдно и женщине смотреть-с, а им, знать, ничего.
Клавдия засмеялась.
-- А уж сами с лица, -- продолжала тараторить Маша, -- настоящие ангелы-с. И добрые такие, ласковые. Просто чудно-с!
-- У тебя все мужчины -- ангелы! -- заметила Клавдия горничной. -- А чудного тут ничего нет. Жилец действительно художник и голых женщин рисует. Это такая специальность. Ну, что тебе объяснять, ты все равно не поймешь! И женщины есть такие, которые себе хлеб этим зарабатывают. С них художники рисуют...
-- Ужели с голых-с? -- удивилась горничная. -- Срамота какая!
-- Какая ты глупая! Никакой срамоты нет. Это красота... Попроси вот меня кто-нибудь для картины донага раздеться, я с удовольствием соглашусь.
-- Ах, что вы, барышня, что вы!
-- Ну, молчи, беспонятная! Иди лучше ванну готовить.
Сидя в большой мраморной ванне, Клавдия как-то инстинктивно тщательно мыла свое роскошное, упругое, молодое тело; она как будто действительно его для кого-то готовила. Идя в ванну, она столкнулась в дверях со Смельским и была поражена его "ангельской", как выразилась горничная, красотой. Клавдия обязательно бы сама познакомилась с ним, если бы она не была не совсем одета. Вежливый художник, увидев в дезабилье какую-то молодую девушку, поспешил скрыться. Он совершенно не разглядел Клавдии. Она была счастливее... Ей страстно понравилось нежное, безбородое лицо Смельского, дышащее такою свежестью и наивностью, его черные, вьющиеся волосы, его огромные, почти женские, волоокие светлые глаза.