"Попрошу Клавдию, -- решил он, -- подождать меня... Авось, опять кто-нибудь устроит скандал на вторичном чествовании этого самозванца-рекламиста, и обед скоро кончится... Удивляюсь, куда лезет человек! Мало ему было того, что случилось на первом чествовании".
И Смельский ясно припомнил первый юбилейный день Буйноилова.
В числе дававших обед этому либералу-эксплуататору был и он. Хотя и не любил этого "крикливого" старика художник, но с волками жить -- по-волчьи выть!.. Чествование началось прямо с недоразумения. Один из сотрудников юбиляра, детский писатель Гулич-Коваров, подвыпивши, откровенно заявил в своей речи: "Мы сегодня чествуем капитал и больше ничего"... За это его едва не вывел из зала либеральный пошехонец и распорядитель почти всех юбилейных обедов, бездарный публицист Мольцев. Но г. Гулич так энергично показал ему кулак, что тот живо "откатился" от него. Далее этот беспокойный господин мешал всем говорящим похвальное слово юбиляру, замечая громко: "Лесть", "Вранье", "Ах ты, шут гороховый", "Замолчи", "Что по этому поводу сказал бы Ренан?" и т. д. Но вот начал говорить сам "Хатцухи", как прозвал юбиляра все тот же неугомонный "детский" сочинитель. Речь Буйноилова была сплошное самохвальство. Возмутительный старик даже дошел до такого небывалого нахальства, что назвал "прославление" своей персоны "высоким историческим событием"...
При этих словах юбиляра, к нему подошел один очень известный писатель и громко заметил: "Ах ты, букварный Наполеон эдакий! Кланяйтесь, господа, великому историческому герою!" С этого момента и началось "чествование"...
"Нового хочет..." -- решил вновь Смельский при этом воспоминании и, сев за стол, стал сочинять обычные злободневные стихи.
Глубокая полночь. Спальня Клавдии и ее тетки слабо освещается меланхолическим, дрожащим светом лампады...
"Пора, -- думает Клавдия, -- испугать старуху".
И молодая девушка неистово закричала.
Старуха моментально приподнялась...
Тогда Клавдия соскочила с кровати и бросилась на свою тетку... Потом отбежала от нее, упала на пол и захрипела.