Буйноилов побагровел. Его маленькие, сытые глаза строго посмотрели на тех, которые, по его мнению, могли свистеть. Его лицо так и говорило: "За мою хлеб-соль и мне же свищут!" Но обычное нахальство взяло верх... Лицо Буйноилова приняло прежнее самодовольное выражение, а его длинный язык снова ощутил желание сказать что-либо вроде "высокого исторического события". И юбиляр снова начал.
Но художник Ставенко его перебил.
-- Не лгал, а правду сказал г. Рекламский! -- промолвил он дрожащим голосом... -- Вы воспользовались моей нуждой, пожаром, бывшим у меня, и дали мне 200 рублей вместо пяти тысяч... Вы не одного меня, а многих...
При последних словах произошло общее движение. Как ни пошлы, ни мелки гг. Холопицкие, но и они отвернулись от своего, так публично скомпрометированного, "родоначальника".
-- Я вас попрошу выйти вон, -- громовым голосом сказал юбиляр, перебивая "приветствия" художника. Но тот продолжал вещать и под возгласы Буйноилова: "Вон, я здесь хозяин"... И выразил, между прочим, что бульварный Наполеон его ограбил, снял с него последний сюртук, что в выстроенном им себе капище славы резиденцию имеет только черт...
Вне себя подлетел Буйноилов, окруженный лакеями, к художнику, но навстречу ему вышел доктор Атласов и, снимая на ходу свой сюртук, кричал:
-- Юбиляр, возьми и мой последний сюртук для капища славы!
После этого "дара" обед, конечно, не продолжался. Многие повскакали со своих мест и направились к выходу. В том числе был и Смельский.
Взяв хорошего извозчика, он моментально доехал до редакции. Страдная ночная газетная работа была во всем разгаре. Поздоровавшись с сотрудниками, Смельский вошел для отдания отчета в кабинет к редактору.
-- Да что вы?! -- воскликнула "первая скрипка" газеты. -- Неужели?! Доигрался старик... В таком случае ничего не пишите... Осторожность прежде всего. И никто, я уверен, не напишет об "окончании" юбилея: сказать неправду стыдно, а правду еще стыдней!..