Сегодня была суббота, день "пятницы" -- изгнанного Полушкина, и Льговская была свободна.
-- Смерть -- свобода, свобода -- смерть, -- запела она арию из "Маккавеев" Рубинштейна своим довольно сильным и приятным контральто. От нечего делать, она училась пению, и многие поклонники говорили ей, что она талант зарывает в землю.
-- Да, свободна! -- сказала она вслух. -- Бюджеты мои без Полушкина немного пострадают. Но ничего, я заведу новых. А пока что, -- проговорила она свое любимое гимназическое словцо, -- обложу другие "дни недели" экстраординарным налогом. Пусть их разоряются... Мне какое дело?.. Однако, у меня сегодня болит голова... Как занятен этот Рекламский, в нем действительно что-то есть необыкновенное, странно привлекательное! Не посетить ли мне его сегодня? Кстати, посмотрю его полунищенскую, полукрезовскую обстановку.
Клавдия долго нежилась в постели. Мысли ее перебегали от одного любовника к другому...
Один из них, как по щучьему веленью, дерзновенно предстал перед ней, несмотря на то, что была не его очередь.
Это был знаменитый адвокат Голосистый. Его "вакханка" терпеть не могла. Он был поношенный, слабый, изнуренный излишними наслаждениями человек. С ним Клавдия не могла как следует и забыться.
-- Я осмелился, -- начал он, -- к вам явиться без зова и без очереди.
-- И очень неумно сделали, -- объявила Льговская.
-- Меня привел к вам экстренный случай. Вчера я облапошил одного дурака и взял за "процесс наклейки гербовой марки" почти сто тысяч, засим выиграл дело в суде.
-- Поздравляю, а мне-то что!