По вечерам они ходили вместе то на круг, то в Кунцевский жалкий, бутафорский театр.
Елишкина отдыхала в обществе Клавдии от фарисейских слов и мыслей своего супруга и его друзей, "лже-либералистов". Она была даже не прочь завести легонькую интрижку "для породы" своих будущих наследников, так как родившиеся от ее собственного благоверного не удовлетворяли даже самым скромным требованиям.
Молодая дамочка вполне и утолила бы свой не особенно "глупый" каприз: приезжавший недавно и ночевавший у Клавдии ее опальный "повышенно-ценный" любовник Наглушевич обещал привезти с собой через три дня к Льговской декадента Рекламского, который чем-ничем, а дородством уже бесспорно отличался! Однако, Наглушевич явился, а поэта с ним не было... Искание "новизны" увлекло его куда-то за пределы Москвы.
-- Декадент растаял, -- заявил барыням фельетонист, -- и на том месте, где он "расплывался", осталось грязное пятно...
На другой день после отъезда фельетониста Клавдия, бледная и усталая от денежных объятий, сидела на балконе со своей подругой Елишкиной, занимаясь питьем вечернего чая...
Товарки мирно разговаривали о том и о сем. Елишкина, по обыкновению, костила своего мужа.
Вдруг из-за угла пустынной дачи предстала перед Клавдией какая-то нелепая и странная фигура... На плечах субъекта висела поношенная разлетайка, на ногах были надеты какие-то рыжие баретки или, как их называют, "босовики", на голове не было шляпы. Вьющиеся черные волосы живописно обрамляли высокий лоб, и вообще "гость", несмотря на явно ненормальный вид, на воспаленные, бегающие глаза, был очень красив.
-- Не узнали? -- глухим голосом сказал он. -- Я пришел к вам отдохнуть...
Клавдия пристально посмотрела на молодого человека и сейчас же узнала его.
Это был несчастный жених Нади Мушкиной.