-- Ты много раз слыхал от меня, -- сказал Мервиль, увидясь через несколько дней с Шевро, -- об одном друге, которого я любил с самого детства, любил как брата, и который убит на сражении при Мальплакете. Он, умирая, наименовал меня опекуном своего единственного сына. Я привязался к бедному сироте со всею нежностию отца, воспитал его, образовал, пристроил к месту, наконец, женил: все это тебе известно, и ты можешь легко вообразить, что я должен был почувствовать, когда получил от безутешной вдовы его следующие строки, последние, которые мог написать несчастный!

-- Еще погибший! -- воскликнул Шевро с горестным чувством.

-- Читай, -- прибавил Мервиль и отошел в сторону, чтобы отереть слезы, покатившиеся из глаз его, -- он поручает мне своего сироту; он требует, чтобы я для сына был тем же, чем некогда был для отца: но, Шевро, какие обязанности могу я на себя возложить, я, хилый, изнеможенный, трепещущий старик; я, которому два шага осталось до могилы? Когда бы надлежало для беззащитного, который, может быть, слишком скоро потеряет и мать свою, изнуренную болезнями, требовать одной великодушной подпоры, тогда я не долго искал бы сего единственного человека, которого смело нарекло бы мое сердце благотворителем (Шевро с жаром схватил руку старца); но здесь, к несчастию, нужно более, несравненно более: здесь нужен друг, к которому осиротевшее сердце могло бы привязаться с неограниченною, почтительною любовию, который пожертвовал бы частию своего времени, образовал его, надзирал за ним с нежнейшим, внимательнейшим попечением, усовершенствовал его для счастия!.. Шевро, ты видишь мою чувствительность и горесть. Никто, кроме тебя, не может снять сего бремени с моего сердца. Юноша добродетельный и одаренный всеми благами фортуны, если тебе драгоценно спокойствие моих последних дней, если желаешь, чтобы Мервиль не терзался на постели смертной... Но прости меня, мой друг, я, безрассудный, обременяю тебя просьбами и забываю показать сего несчастливца, для которого требую от тебя великодушия!

С сими словами старик стремительно удалился, оставя Шевро в неприятной борьбе с привязанностию к нему, как к другу, и с отвращением от всякой новой человеческой связи, отвращением, которое он сам перед собою своим бессилием оправдать старался.

Мервиль через минуту возвратился, ведя за руку миловидного веселого мальчика, одетого в черное платье.

-- Луи, -- сказал он, -- вот тот благородный человек, который может заступить место твоего доброго отца, которого ты должен об этом просить, которому должен дать слово, что будешь его любить, почитать, за отеческие попечения его платить совершенным послушанием и самою нежною внимательностию.

Шевро, сраженный именем Луи, бросился на стул; а мальчик, который побежал было к нему с невинною, открытою веселостию, возвратился с торопливостию к Мервилю, но, по первому ласковому слову старца, опять приблизился к Шевро, который в сию минуту залился слезами, просил его приятным, трогательным голосом не плакать, позволил взять себя на руки, прижался миловидным личиком к его груди и наконец невольно сам зарыдал с ним вместе. С сего времени, среди безмолвного, взаимного излияния чувствительности, заключился между ними тайный, нежный союз, которому никогда разрушиться не надлежало.

Знакомство с сыном, натурально, произвело и знакомство с матерью, которая медленно оправлялась от своей болезни или, лучше сказать, медленно приходила в себя после жестокого удара, нанесенного ей судьбою. Столь же естественно двум несчастным, которых сердца наполнены одиноким, нежным воспоминанием о предметах, им драгоценных, вверить друг другу свою горесть, наконец соединить и слезы, и вздохи... Ни слова о следствиях! Читатель, знающий человеческое сердце, предскажет их и не ошибется.

Энгель

Перевод В. А. Жуковского (1807)