-- Смерть?
-- Да, мой друг, смерть, смерть, благотворительница всего человеческого рода и твоя, отлично перед многими!
-- И моя, Мервиль?
-- И твоя, Шевро, в лице твоих добродетельных родителей, в твоей нежной супруге, в твоем незабвенном сыне?
-- Презирайте же меня: я нечувствительный, я неблагодарный!.. Но простите, забываюсь; я ношу сии благодеяния в своем сердце.
-- Нет, Шевро, никогда не примет их человеческое сердце. Благодеяния такого рода могут быть постигнуты одним рассудком; для чувств они непостижимы!
-- Рассудком? Объяснитесь!
-- Созидаю мир, в котором нет смерти, и в мире сем водворяю человека... Человека, сказал я? Но имею ли еще человека? Кто он, и каким представляет его мое воображение? Он ни младенец, ни отрок, ни юноша, ни муж, ни старец; ни того, ни другого пола; не имеет ни сего тела, ни сих душевных сил, ни сих движений сердца, он, привидение, воздушный, неосязаемый образ, нечто несуществующее, безобразное создание фантазии! Но так и быть, и мое воображение может предаваться химерам, и мое воображение в самом призраке может находить существенность; словом, предполагаю возможным бытие сего человека; но даровать ему одно бытие недостойно создателя: мой труд может почесться несовершенным! С бытием надлежит даровать и удовольствие и радость: какими же наделю моего человека? Он может возненавидеть Творца своего; он может в справедливом роптании добровольно, хотя напрасно, призывать смерть, да уничтожит его навеки! Мои собственные радости, самые те, которые меня привязывают к жизни, не могут быть для него ощутительны. Смотрю на протекшее время моей жизни: какие наслаждения обретал я в привязанности к моему доброму отцу, к моей попечительной матери; как быстро текла моя юность, украшенная любовию моих братьев и моей сестры! Как сладостно для меня воспоминание тех вечеров, которые проводил я с ними в разговорах о нашем младенчестве, о наших ребяческих удовольствиях, в которые прошедшее, со всем своим очарованием, опять оживлялось в нашем сердце! Но человек, создание моего воображения, горе ему! Он один в обширном мире; драгоценные имена брата, сына не потрясают его сердца; священнейшие узы природы для него не существуют! А любовь, что значит для него любовь! Я, будучи юношею, супругом, отцом, какое блаженство находил в улыбке моей невесты, в непритворной привязанности моей супруги, в невинных ласках моего младенца! Я потерял и давно оплакал любезных моему сердцу, но самое неизгладимое о них воспоминание не есть ли уже радость? И я, старик, сему священному воспоминанию не предпочту никаких сокровищ мира. Посмотри же на человека бессмертного, всегда существующего: он и здесь не иное что, как странник бедный, оставленный, безродный. Где его любезная, где супруга, которой любовь проливает отраду в его душу? Где сын, где дочь, которых он может прижать к своему сердцу с восхищением родителя? Он отшельник, задумчивый и угрюмый; он грубый, нечувствительный дикарь... Шевро, неужели потребуешь доказательства?
-- Понимаю вас, Мервиль, вы опасаетесь чрезмерного наполнения земли.
-- И могу ли не опасаться?