-- Подъ деревомъ собираются во время тихой погоды, въ грозу же благоразумные спѣшатъ отъ него удалиться,-- сказалъ Овидій.
Но съ Лессепсомъ этого не случилось. Несмотря на тяжелыя времена, онъ окруженъ друзьями. За послѣдніе три года силы старика значительно упали. Жена является его ангеломъ-хранителемъ. Панамская катастрофа сразу подорвала силы Фердинанда Лессепса, одолѣвавшаго въ теченіе тридцати лѣтъ надвигавшуюся старость. Теперь онъ слабъ и боленъ, катается въ коляскѣ по парку своего уединеннаго убѣжища, иногда пройдется и пѣшкомъ.
Парижанинъ, пріѣхавшій "интервьюировать" старика, былъ проведенъ женою въ нему. Уже полдень и скоро должны позвонить къ завтраку.
Лицо Лессепса мало измѣнилось: тѣ же черные глаза въ морщинистыхъ орбитахъ, съ напряженнымъ блескомъ, полные жизни, улыбка осталась молодой и милой. Первое его движеніе -- протянуть руку посѣтителю, первыя слова:
-- Вы завтракаете съ нами?
Большую часть дня Лессепсъ посвящаетъ чтенію "Revue des Deux Mondes" и "Nouvelle Revue", которыя всегда у него подъ руками. Онъ разспрашиваетъ гостя о m-me Adam, o парижскихъ друзьяхъ, говоритъ мало -- онъ слишкомъ слабъ.
Отъ него скрываютъ печальныя новости, приходящія изъ Парижа. Жена, конечно, все знаетъ.
-- Я немного фаталистка,-- говоритъ она,-- какъ и мой мужъ. Въ тяжелые дни своей жизни, онъ всегда надѣялся на счастливый исходъ. Онъ предоставлялъ событіямъ идти своимъ чередомъ; онъ считалъ, что вещи должны совершаться въ томъ порядкѣ, въ которомъ онѣ совершаются. Я практивую его философію. Я понимаю, что этотъ процессъ неизбѣженъ, и не боюсь его... Я вѣрю, что истина и справедливость восторжествуютъ наконецъ. Что такое Панама, чья тутъ ошибка? Ничего не могу сказать; но я убѣждена въ одномъ -- въ абсолютной честности моего мужа и его сыновей. Ошибки или иллюзіи? Не знаю. Безчестная плутня? Никогда. О всемъ, что извѣстно моему мужу, онъ думаетъ какъ и я. Я ежедневно провожу нѣсколько часовъ, отвѣчая на письма, телеграммы, заявленія любви, уваженія, довѣрія, которыя приносятъ почти каждое утро, подписанныя какъ самими славными, такъ и самыми скромными именами. Я спокойна. Я забочусь лишь объ одномъ, чтобы нашъ дорогой больной не зналъ всѣхъ этихъ печальныхъ вещей и мирно наслаждался покоемъ въ кругу любимыхъ дѣтей.
Завтракъ конченъ. Толпа близкихъ и гостей, до 25-ти человѣкъ, окружаетъ знаменитаго старца. Его переносятъ въ будуаръ, возлѣ обширной гостиной, гдѣ со стѣны улыбается изъ массивнаго золота рамы туманная фигура Агнесы Сорель. Молодая дѣвушка садится за фортепьяно и мелодичный вальсъ навѣваетъ сладкія грезы на засыпающаго старика. Остальная молодежь идетъ въ паркъ, гдѣ старыя деревья слабо шумятъ подъ холодными лучами осенняго солнца.
Такъ въ счастливомъ невѣдѣніи дремлетъ, среди безконечныхъ равнинъ, въ старомъ замкѣ, "Великій Французъ", съ младенческой улыбкой на устахъ. Онъ не слышитъ криковъ ораторовъ, вопля парламентской черни, онъ далекъ отъ борьбы, грызни, своры, раздавленныхъ самолюбій, разъяренныхъ страстей, парижскаго гвалта.