Принцесса усаживалась в кресло. Улыбка восхищения порхала возле ее тонких губ, озаряя отцветшее, но нарумяненное лицо.
-- Прелестные воспоминания! Счастливые времена! -- отозвался граф Шуазель.
-- Помните, князь, наше путешествие? -- обращаясь к Куракину, оживленно заговорила Екатерина Ивановна. -- Вы ведь были тогда в свите великого князя... Ах, он был тогда еще великий князь! Помните Вишневец, где нас принимал польский король Станислав-Август? И он уже не король... А потом -- Вена, Неаполь, Рим, древности, художества, самая приятная погода, и этот милый, добрейший папа Пий Шестой! И потом Милан, Турин и, наконец, Париж -- водоворот людей, вещей и событий, как сказал тогда его высочество!
На всех, бывших в гостиной, кроме нунция Литты, нахлынули, видимо, такие волнующие воспоминания, что несколько мгновений длилось молчание. В умах собеседников быстро сверкающей вереницей прошли картины недавних еще, но безвозвратно былых приемов, празднеств, балов в Версале, Трианоне, Шантильи, которыми чествовали Людовик XVI и Мария-Антуанетта русских гостей -- сына северной Астреи с прекрасной супругой, incognito объезжавших дворы Европы. Действительно, старая французская монархия представлялась тогда цесаревичу Павлу во всем блеске своего величия, невыразимой прелести, утонченной роскоши, нравов, обхождения, просвещения.
-- Павел Петрович очаровал французское общество. В Версале, да, -- в Версале он производил впечатление, что знает французский двор, как свой собственный, -- сказал князь Куракин.
-- А в мастерских наших художников, -- заметил граф Шуазель, -- он обнаружил такое знание искусств, которое могло только сделать его похвалу более ценной для художников. Я могу это засвидетельствовать, потому что король... -- он внезапно остановился и, закрыв руками лицо, прошептал: -- ах! То был король Людовик XVI! -- повелел мне сопровождать графа Северного в его посещениях мастерских, -- докончил, открывая лицо, граф. -- В особенности, он осмотрел с величайшим вниманием мастерские Греза и Гудона.
-- В наших лицеях, академиях, -- сказала принцесса Тарант, -- своими похвалами и вопросами Павел Петрович доказал, что не было ни одного рода таланта и работы, который не возбуждал бы его внимания, и что он равно знал всех людей, знания или добродетели которых делали честь их веку и их стране. Его беседы и все слова, которые остались в памяти, обнаружили не только весьма проницательный, образованный ум, но и утонченное понимание всех оттенков нашего языка. Это было общее мнение.
-- Во время придворного бала в Версале, -- в свою очередь рассказал князь Куракин, -- толпа придворных окружила короля. Тут же находился цесаревич, и на замечание Людовика XVI что их теснят, великий князь сказал: "Извините, ваше величество, я в эту минуту считал себя за одного из подданных ваших и, подобно им, находил, что, чем ближе к вам, тем лучше".
Улыбка восхищения появилась на устах старых куртизанов, так был в стиле Версаля этот утонченный образец лести, напомненный Куракиным.
Опять помолчали, погруженные в сладкие воспоминания.