Преднамеренная размолвка внезапно привела к полному охлаждению... Тогда временно побледневший образ царственной Селаниры с новой силой возник в его воображении. Портрет ее стал для юноши священной реликвией, талисманом от искушений. При мысли о Селанире сердце его становилось каким-то храмом, полным священного сумрака.
-- О, Селанира! Селанира! -- шептал юноша, прислушиваясь к сладкой боли, от которой ломило у него в груди.
Умная красавица Замойская заметила перемену в своем "паже". Она постаралась перейти с ним к тону добродушной дружбы, довольная тем, что первая пробудила в нем мужчину. Окруженная поклонением цвета европейской аристократии, Замойская вела обширные политические интриги. Она была полька. Отечество и костел занимали главное место в ее жизни. Рибопьер тоже стал ощущать тоску по родине. Как ни была блестяща, интересна, полна ярких впечатлений и утонченных наслаждений жизнь Вены, мало-помалу юношу стал тянуть к себе север. Суровая невская столица теперь представлялась его воображению в мощной красоте.
По ночам сон переносил его домой. Он видел полковых товарищей, родителей, сестер, слуг. Письма его на родину стали обстоятельны, длинны и наполнены пожеланиями возвращения на родину.
Однажды, когда он занимался в посольстве, граф Разумовский позвал его к себе.
-- Садитесь, Саша, -- сказал он, когда кавалер посольства предстал, с должной почтительностью отвешивая поклоны снисходительному начальнику. -- Его величеству благоугодно было выразить свою милостивую волю относительно дальнейшего служебного поприща вашего.
-- Я всецело в руках государя и готов исполнить его священную волю со всем рачением, -- сказал рассудительный кавалер.
-- Государь вновь призывает вас в Петербург Готовьтесь к отбытию из Вены, -- сообщил посол.
-- Ничего не могло меня более обрадовать, как это милостивое повеление государя, -- воскликнул юноша. -- Меня тянет домой, в отечество, к родным и знакомым.
-- Эти чувства похвальны, -- сказал посол. -- Так и Одиссей желал вдохнуть хоть дым от очагов суровой родины своей Итаки; горький дым, поднимающийся над родными кровлями, казался ему сладким. Но мы будем грустить, расставаясь с вами, милый граф. Мы все вас сердечно полюбили и, конечно, вы будете мной аттестованы императору с отличной стороны.