-- Поймите, папа, дворяне и офицеры, с женами и детьми, без копейки, почти в рубище, голодные. И это в тридцати верстах от столицы! Подумайте, сколько еще несчастных влачится в пути... Офицеры армии, проливающие кровь за отечество, пострадавшие невинно, возвращенные государем, ввергнуты бессмысленным распоряжением начальства в пучину бедства! Можно ли остаться равнодушным? Не должно ли немедленно оказать им всякое содействие! Обратиться к государю, к великому князю Александру, к Палену, к Ливену...
Мудрый "Dieu du Silence" зорко смотрел на сына во время внезапной, порывистой и сбивчивой его речи.
-- Обратиться к государю, к великому князю, к Палену, к Ливену... -- повторил он за ним, как бы вслушиваясь в звук этих имен. -- Постой! Постой! Нельзя так, вдруг, не сообразясь. Вот мы помолимся, ты почистишься, покушаешь, отдохнешь с дороги, и мы тогда обсудим дело обстоятельно, бесстрастно, не спеша.
-- Папенька, невозможно! -- воскликнул Саша. -- Маменька и сестрицы, невозможно!
-- Что невозможно? Молиться или чиститься и кушать? -- с улыбкой спросил старый Рибопьер.
-- Невозможно даже и молиться, зная, что эти несчастные... Ах, если бы вы видели и слышали их!
-- Ну, хорошо. Обсудим это дело сейчас. Но прежде все-таки позволь поблагодарить твоего наставника господина ротмистра фон Дитриха за все его о тебе попечения и предложить ему удобство, стол и отдых. Господин фон Дитрих, сердешно благодарю вас! -- продолжал старый Рибопьер, обращаясь к "дядьке", который вошел вслед за юношей и был безмолвным зрителем встречи, семейных объятий и благородного порыва Саши. -- Еще особливо и усиленно благодарить вас имею! Но это -- завтра. А теперь прошу вас на антресоли.
Но Дитрих, улыбаясь щучьим рылом, ответил что он тоже не может ни "чистить себя", ни "кушать", ни "молидва", ни "засыпайть", а должен сейчас ехать в "свой казарма", к "свой начальник" генераль-аншеф Брискорн фон Ленау-Вюльшенбург-Толль.
-- Как угодно, господин фон Дитрих, как угодно! Служба -- прежде всего, -- сказал старый Рибопьер. -- А завтра навестите меня после полудня для особенной моей благодарности.
-- О, да! непременно буду, -- ответил "дядька" и удалился, оставив в комнате струю специфического кнастерного смрада.