-- Я не нищий, граф, -- поспешил объяснить неизвестный. -- Я -- дворянин и офицер, и честный человек. Но со мной жена и двое малюток. И мы уже неделю ютимся здесь, питаясь подаянием проезжающих, не имея сил и средств двинуться дальше. И это в виду Петербурга, где, уверены мы, милость монаршая утрет слезы невинных страдальцев... И мы не одни тут! Здесь полная изба таких же несчастных офицеров, и некоторые тоже с женами и детьми... Без копейки, в рубище; питаемые только милосердием проезжающих, тщетно умоляем мы довести до начальства о нашем ужасном положении... Как же мы в таком состоянии покажемся на улицах столицы. Рассудите, граф, сами!..
С возрастающим изумлением, состраданием и прямо ужасом слушал Саша несчастного.
-- Но я не могу понять, как все это могло статься? -- сказал он. -- Объясните, государь мой, как попали вы, дворяне и офицеры, в столь затруднительное положение.
-- Ах, граф! Нас множество таких! Со всей России по всем трактам пешком бредут такие же несчастливцы, как и мы. О, граф, если бы вы знали все ужасы, мной и несчастной женой и детьми моими уже претерпенные, вы... Простите слабость мою, граф! -- несчастный зарыдал, закрываясь руками.
Саша чувствовал, что у него самого подступают и щиплют в горле слезы. Схватив за руку офицера, он просил его успокоиться и рассказать по порядку все.
-- Верьте, что я помогу вам всем, чем только возможно для меня будет.
-- Граф, -- поборов волнение и глубоко вздохнув, заговорил офицер. -- Из многих полков армии, по всей России стоящих, по ложным доносам пред его императорским величеством были многие офицеры оклеветаны и подверглись ссылке, некоторые в дальние города Сибири. Однако по расследовании невинность их стала явной, и по высочайшему повелению возвращены им звания, отличия и позволено вступить в те же полки чином выше, в коих и раньше служили, но при том для личного представления государю императору должны мы все без всякого промедления к Санкт-Петербурху явиться. Что ж, высочайшая сия милость в пущую кару обратилась нам, несчастным, испытуемым Промыслом! И без того небогатые, лишившись имущества при высылке и, конечно, обнищав в Сибири, принуждены мы многие с женами и детьми, пешком, Христовым именем в столицу пробираться! У многих поумерли жены и дети. Иные сами пропали. Все переболели и претерпели великие злоключения от стужи, голода, унижений! Ах, граф, истинно заглянули мы в пучину человеческого бедства, и только тем утешались, что многих столь же страждущих рабов встречали, кои свой последний кусок мякинного хлеба с нами делили и последним лоскутком холстины детей наших укрывали! То видя, Бога славили, но и в самом лютом злострадании не теряли надежды на милость и правосудие доброго нашего государя! Жена моя, бедняжка... Ах, граф, она лишь на высочайшую щедроту живет надеждою, веруя, что отца встретит, лишь бы нам к его величеству достичь! Ведь он всех бедств наших не знает, Он хотел нас, призывая к себе, возвеличить. Знал ли он, что из того воспоследует? Огорчив невинных, как отец, к себе в столицу, призывает, желая обласкать и одарить из своих рук. Ведь те же рабы крепостные, подданные немилостивых господ, прославляют государя Павла Петровича, облегчившего участь их положением три дня работать барщину, а три на себя. Крут государь к гвардейцам, да к каким? К богатым, нежным маменькиным сынкам-офицерикам, а к гвардейским солдатам нам известна милость царская, всегда дарит щедро. Так мы не теряем на его величество надежды. Но начальники -- злодеи! Они что с нами делают? Как не донесут государю, что и голодны мы, и хладны, и босы, и раздеты! Имеем мы по прибытии в столицу явиться к его сиятельству санкт-петербургскому военному губернатору, графу фон дер Палену. Да ведь как же в рубище мы в столицу войдем? И стыдно, как офицеру и дворянину, и субординация не позволяет! А паче жена и детишки больные не имеют сил оставшиеся немногие версты до столицы по невылазной грязи, в дожде, холоде, ветре пройти... Также и многие офицеры больные в нашей избе. И дети и жены больные же! А между тем и из сей избы смотритель нас гонит и отказывается печь в ней топить. И он прав. Дрова казенные. Пройдите к нам, граф! Убедитесь своими глазами, что все сказанное мною не ложно, и, прибыв в столицу, доведите о сем до сведения его сиятельства военного губернатора фон дер Палена!
V. Под отчей кровлей
Не столько утомленный дорогой и умиленный сладостью свидания с близкими, сколько взволнованный первыми впечатлениями отечества и потрясенный ужасным положением нищих офицеров армии, их жен и детей, -- и это в тридцати верстах от столицы! -- Саша Рибопьер входил под отеческую кровлю тихого дома на Моховой. Здесь все было по-старому: и вещи, и слуги; отец по-старому принял его с тихой неопределенной улыбкой, с тихими объятиями и поцелуем и с тихими словами о своем удовольствии видеть сына здоровым, возмужавшим и преуспевшим по службе. Потом появилась величавая шатан и скромные выросшие и похорошевшие девицы-сестры. Их привет был столь же тих и порядлив. И тотчас же послали за священником отслужить благодарственный молебен Господу Богу, возвратившему сына семье и отечеству.
-- Papá, кроме молитвы, освятите день моего возвращения благотворением, -- сказал тогда Саша, и все, что накипело в его сердце, хлынуло потоком беспорядочных слов.