Рибопьер удовлетворил по мере возможности старика, который казался совершенно подавленным, опустившимся, дряхлым, чему способствовали беспорядок его костюма, измятое, грязное жабо, порванные кружева манжет, криво сидящий парик и запачканный кафтан. Старику пришлось спать не раздеваясь в кордегардии и он выехал, не успев ничего захватить из вещей, только снабженный кредитивом знакомым английским купцом, тоже сидевшим с ним в кордегардии и затем высланным в Лондон морем.
-- Да! да! Принц де Линь, старый друг... -- шамкал старик. -- А мы, эмигранты, лишились милости его величества, да! -- с горестью говорил он. -- Принц Конде выслан! Король Людовик и доблестная дщерь мученика Елизавета скитаются по лесам и степям Литвы! Да! да! Нас оклеветали, и дело роялистов погибло... погибло... -- повторял Шуазель, и голова его задрожала. -- Мы переживаем в России вторую революцию и террор!
Рибопьер извинился и попросил позволения удалиться, чтобы распорядиться относительно повозки и лошадей.
Когда он вышел, толстый полковник сказал:
-- Этот мальчик рожден дипломатом. Впрочем, он еще напитан венским воздухом. Поживет в Петербурге -- переменится.
Оказалось, что Дитрих уже все наладил. Повозку лечили трое кузнецов, что-то накаливая и наваривая, в то время как в нее уже впрягали свежих лошадей, и сам смотритель почтового дома наблюдал, стоя перед Дитрихом на вытяжку. Такое волшебное действие кавалерист саксонской службы оказывал на всех смотрителей империи.
Он предложил Саше поесть из дорожного запаса тут же в экипаже и трогать дальше, чтобы "папенька раньше обрадовайть", с необыкновенной ужимкой, по-русски объяснил Дитрих. Саша согласился Вдруг кто-то тронул его за рукав.
Он обернулся. Перед ним стоял худой и мертвенно бледный, высокий человек. На нем было офицерское платье, но превратившееся почти в рубище нищего. Лицо обросло бородой, и лысая голова была обвязана какой-то рванью. На ногах его были мужичьи лапти и онучи, да и те разбиты и оборваны.
-- Граф, ради Христа, -- умоляюще сказал он. -- Войдите в наше ужасное положение!
-- Что такое? -- спросил удивленный Саша. -- Кто вы, государь мой?