-- Долго так продлиться не может, -- хором подхватили гвардейцы. -- Перемена необходима! Она неминуема.
-- Вы удивляетесь тому, что слышите здесь, на почтовом дворе, на народе, при открытых окнах, -- опять заговорил полковник. -- Но поймите, мы дошли до предела. Всякая безопасность утрачена. Молчи, говори, делай так или иначе, ступи вправо или влево, все равно ни за что нельзя ручаться. Мы долго трепетали молча. Но все же надеялись, все же не постигали всего ужаса нашего положения. Теперь нет никаких уже сомнений. Если так продлится, мы все осуждены на бесчестье, ссылку, каторгу, на самую казнь. За что? Про что? Деспотический вихрь нас подхватил и несет в бездну. Без революции, среди глубокого мира в стране мы переживаем террор и не хуже французского. Более полутораста офицеров гвардии вышли в отставку и добровольно уединились в дальних поместьях. Те, что еще служат, идя на вахтпарад, на всякий случай зашивают в подкладку деньги, ибо часто прямо с парада сажают в тележку -- и марш-марш! Да всего ни рассказать, ни описать. Надо самому пережить. Что ж?
Русский человек таков по природе своей, что крайняя опасность делает его равнодушным к самой гибели и развязывает ему язык.!
-- Я уже слышал это сейчас, -- сказал Саша Рибопьер.
-- От кого?
-- От офицера на заставе.
-- Ну, вот, видите!
-- Я полагал, что найду вас в Петербурге, -- обращаясь к Шуазелю, продолжал Рибопьер, -- а нахожу здесь. Я везу вам теплые приветствия от принца де Линь!
-- Ах, принц де Линь! Старый друг! Как я вам благодарен! -- обрадовался Шуазель. -- Ну, что он, так же увлекателен, этот Протей мысли? Как его здоровье? Что нового в Вене?
Старик засыпал Рибопьера сотней вопросов, касавшихся двора и венских гостиных.