-- Ну, конечно. Рибопьеры никогда не были доносчиками, -- вставил отец.
-- Но я не могу презреть просьбы невинных страдальцев. Я клялся употребить все мои старания к облегчению злосчастной участи их и всех возвращаемых невинно пострадавших, коих принуждают на собственное иждивение являться в столицу где бы и в каком бы положении их не застало высочайшее повеление, -- продолжал сын.
-- Что же ты намерен делать? Воля государя императора священна и должна быть в точности выполняема, -- сказал отец.
-- Но государь, конечно, и не ведает о том, что выходит из его повеления. Мог ли он бы тогда на нем настаивать? Он хотел оказать милость невинным страдальцам, и если узнает, что из этого проистекло, конечно, отменит свое повеление или прикажет снабдить их прогонами и одеждой, устроить их семьи.
-- Так, если ему это все доложить, то все сие, конечно, и воспоследует именно так, как ты говоришь. От природы государь имеет прекрасное, человеколюбивое и благородное сердце и в светлые минуты доступен высоким порывам, честно соглашается даже, что ошибался. Но кто будет ему сие дело докладывать?
-- Папенька, поезжайте сейчас во дворец и попросите кого-нибудь, чтобы доложили о вас государю и все ему расскажите.
-- Поехать сейчас во дворец? Попросить кого-нибудь! Но кто же; однако, сей всемогущий чародей "кто-нибудь"?
-- Ну, барон Николаи или граф Кутайсов.
-- Николаи? Кутайсов? Нет, я не поеду во дворец просить их о таком деле. Притом же повеление отдано Палену. Значит, и обратиться надо к нему. Или к военному министру Ливену. Если ты так тронут участью сих офицеров, то и обратись к ним сам.
-- Отлично. Я сейчас поеду! Переоденусь и поеду! -- вскакивая, сказал юноша.