-- А знаете, юноша, -- зловеще проговорил Пален, -- что вы затеваете опаснейшую игру.
-- Я ему скажу, -- совершенно ослепленный чувством благородного негодования и своими девятнадцатью годами, продолжал Саша. -- Я скажу все государю! Как! Ни за что ссылаются сотни офицеров, обнесенных пред царем! И когда ошибка открылась, когда он их прощает, хочет видеть, что бы лично утешить, вознаградить за все напрасные страдания, начальники так устраивают, что они нищими, в рубище прибывают к столице! И когда я говорю это людям, имеющим власть, надо мной смеются! О, где же правда? Где честь? И что же это такое? Сколько таких офицеров? Ропот гвардейцев я знаю. Что же, хотят восстановить против государя и армию? Но я этому воспротивлюсь. Долг, честь и совесть мне то повелевают! Я спасу государя!
-- Ого! Какой острый юноша! -- крикнул Пален. -- Да... не хотите ли стакан лафита? -- прямо проскрежетал он в ярости.
Глаза Бенигсена пламенели, как у волка. Но он не произносил ни звука.
Вдруг в гостиную вошел граф Ливен. Он сиял счастьем.
-- Все кончилось благополучно! Маленькое землетрясение... Государь вышел в ботфортах, шляпе и с тростью... Два раза принимался метать молнии. Я стоял опустив глаза... Наконец, вулкан иссяк, потух, и тогда... все обошлось... Мы сидели на софе рядом и говорили, как друзья... Благодарение Богу" Государь опять ко мне милостив! И надо признаться что в светлые минуты он опять обаятелен. Я руку его, на моем плече лежащую, целовал, как у любовницы. Ведь я не чаял и возвратиться к вам, мои добрые! Что это вы сидите с такими физиономиями? Рибопьер, что с тобой? Ты сообщил свою просьбу графу?
-- Да, вот прикатил к нам из Вены дипломат начиненный порохом. Хочет спасать государя!
-- Что такое, что? -- внимательно вслушавшись переспросил Ливен.
-- А вот сам расскажет. А мы с Бенигсеном пойдем. Нас призывают дела службы и мы не читали "Новой Элоизы". До завтра, Ливен!