-- Да, сам дьявол не придумал бы лучшей диспозиции!
X. Якобинский наряд
Когда около десяти часов вечера генерал. Бенигсен прибыл к князю Платону Зубову, он действительно застал у него, кроме брата его Николая, генерал-инспектора войск, находившихся в Петербурге, командира Преображенского полка Талызина, сенатора Трощинского, Конного полка полковника Уварова, любовника мачехи фаворитки императора, и адъютанта цесаревича князя Волконского. Последние два только что прибыли с ужина во дворце и улыбаясь рассказывали, что император был в ужасном настроении, разражался диким смехом в лицо императрицы; что великие князья сидят под арестом в их покоях, а, возвращаясь с ужина, император объявил дежурному полковнику Саблукову, что все в Конном полку якобинцы.
-- Я шел непосредственно за спиной государя, который был в башмаках и чулках, как заведено у него для ужина. Едва часовой крикнул "вон!" и караул пред спальней его величества вышел и выстроился, как государь, подойдя к Саблукову, сказал: "Все в вашем полку якобинцы!" Тот ему смело: "Вы, государь, ошибаетесь!" А государь только фыркнул в ответ: "А я лучше знаю. Сводить караул!" Саблуков командует: "По отделениям, направо! Марш!" Меня за спиной у государя смех разбирает! Корнет Андреевский вывел караул и отправился с ним домой. А государь обратился к двум лакеям-гусарам: "Вы, -- говорит, -- два займете этот пост". Поклонился Саблукову весьма милостиво и ушел в кабинет.
Зубовы и Волконский захохотали.
-- Кого Юпитер хочет наказать, у того отнимает разум! -- серьезно сказал генерал Талызин. -- Но у нас не много времени, приступим к совещанию.
-- Да! да! Надо торопиться! -- сказал князь Волконский. -- Я только покажусь на ужине и затем с Уваровым побудем во дворце, чтобы находиться в покоях великого князя. Ни он, ни супруга его, конечно, в эту ночь ни раздеваться, ни спать не будут.
-- Ужин назначен у меня и съезд уже начался, -- сказал генерал Талызин.
-- Почему же это, -- вдруг спросил Бенигсен, -- великий князь с супругой не будут в эту ночь ни спать, ни раздеваться?
Он казался теперь особенно дряхлым, прямо придурковатым от старости и улыбался уксусной своей улыбкой.