Шут поклонился и вышел, не торопясь.
-- Какова дерзость, -- отдуваясь, сказал князь секретарю.
-- Дураки и сумасшедшие у всех народов находились всегда на особливом положении, ваше сиятельство, -- почтительно заметил секретарь, бледный молодой человек из духовного звания.
-- Да, это так! Для дураков закон не писан, хотя бывало в истории, что и дураки законы писывали, а умные должны были их исполнять. Ха, ха! -- сам своей остроте засмеялся князь.
Секретарь тоже засмеялся тоненьким голоском, выразив восхищение остроумным замечанием князя на бледном лице.
-- К тому же мы, ученые... Nous autres savants, -- любимой поговоркой князя были слова -- "мы, ученые...". Он считал себя ученым, потому что имел богатое книгохранилище, каталог коего составил собственноручно.
-- Мы, ученые, -- продолжал он, -- должны показывать пример снисходительности к лишенным просвещения. Ах, любезнейший, -- продолжал князь важно и в нос, -- философу тяжела суета дворской жизни. Я не знаю счастья выше, как уйти в мою библиотеку, зарыться в фолианты... Эти приемы, празднества, выходы, выезды! Эти надутые вельможи! Сколь питательнее для ума и сердца беседа с ученым мужем, хотя бы и простого звания. Bonheur d'aller couler des jours paisibles et consacrés aux Muses, á l'ombre du laurier de Virgile! Да, да! Счастье в том, чтобы дни текли в тиши, посвященные музам, под тенью Виргилиева лавра!. Но, докучная суета стучится в дверь! Много у нас дел решенных и подписанных? -- озабоченным тоном спросил князь.
-- Есть-таки достаточно-с! -- отвечал секретарь.
-- Вылеживаются?
-- Так точно, ваше сиятельство, вылеживаются.