Величие, с которым произнесены были эти слова государем, было неизобразимо.
Вновь бледная, сидела княжна, устремив глаза на императора. Но в них он прочитал лишь пугливую тревогу и вслед за тем их застлала непроницаемая завеса женского притворства.
-- Государь, -- кротко и с восхитительной наивностью сказала княжна, -- я очень грешна. Я суетна, мелочна, горделива, сластоежка, ленива, бепорядочна... Ах, я ужасть как грешна! -- повторяла она. -- Я живу в роскоши, а столько несчастных рабов страдают, скудно кормятся, льют пот и слезы, все для меня! Чем я лучше их? В келейке я молилась бы за них.
-- И это все? -- спросил император.
-- Все, государь. И чего же больше?
-- А почему вы лишились чувств, когда я прочел имя этого... как его? князя Гагарина в списках раненых?
-- Ах, ведь это сын друга нашего семейства! Я еще в раннем детстве с ним игрывала в Москве. Представила я себе горе родителей его и ужаснулась! Государь, к чему эта война? -- капризным тоном избалованного ребенка, замечательно хорошея при этом, продолжала княжна. -- Прекратите эти ужасы, эту бесполезно льющуюся кровь!
Павел Петрович глухо в себя рассмеялся, не разжимая губ.
-- Так вот почему вы лишились чувств? Вам стало жаль престарелых родителей товарища детских игр ваших!
-- Ну, и его самого немножко, -- небрежно сказала княжна.