В большом покое совсем терялся свет одной нагоревшей сальной свечи, и углы, неизмеримо высокий потолок -- все было погружено во мрак. Причудливые тени падали от действующих лиц этой зловещей сцены и шевелились. Заглушенные звуки вальса доносились из маленькой двери, плотно завешенной гобеленом.
Павел с презрением смотрел на валявшуюся у ног его Лопухину.
-- Вы так воспитываете свою дочь! -- вдруг разнесся его страшный, сиплый, неистовый шепот. Пляска, непристойность, распутство... Покровительство распущенности нравов... Я вам этого не прощу... я вам покажу... ослушание моим повелениям. Дерзкое неуважение к особе, взысканной моими милостями... Высшее неприличие... свинство... гадость... гнусность. Мальчишка, ухватя за талию, вертится. Смотрит прямо в глаза... Не позволю... не позволю., истреблю... Сошлю туда, куда ворон костей не заносит! В рудники!.. Сквозь строй... На виселицу... О, подлая тварь!..
Эти отрывистые страшные слова вылетали как бы непроизвольно из сжатого горла государя, но он не кричал, он шептал, очевидно, опасаясь, что будет услышан виновницей его гнева, продолжавшей беззаботно носиться под дерзкие звуки вальса. Кутайсов стоял со свечой, опустив глаза и смотрел в пол, зная, что в таких случаях посмотреть в лицо государю значило возбудить еще пущий гнев его. Павел Петрович почитал это дерзостью.
Княгиня валялась в ногах у императора и стонала.
-- Помилуй, государь, помилуй!
-- Княгиней сделал... Завтра будешь свиней пасти... Сводня... -- проскрежетал Павел Петрович, произнес еще раз ряд площадных, безобразных ругательств и, вдруг, повернувшись налево кругом, скорым шагом пошел прочь. Кутайсов бросился за ним, еле поспевая. Он светил, прикрывая пламя рукой.
Очнувшись в темноте, поднялась княгиня и охая поплелась шатаясь к мужу.
-- Что ты сделала? Мы все погибли! -- возопил тот, едва она бессвязно, сквозь охи и слезы, сообщила о тайном посещении и гневе государя.
-- Безумная баба! Безумная баба! -- ломая руки и бегая по комнате, восклицал князь.