Ольга N.
(Софья Владимировна Энгельгардт, урождённая Новосильцева, 1828 -- 1894)
Из воспоминаний
В 1852 году около нас образовался кружок сотрудников Москвитянина, издававшегося Погодиным: Островский, Григорьев, Филиппов, Алмазов и Берг; к ним примкнули и другие, не принадлежавшие ни к какому лагерю, как Щербина, который только что выпустил в свет свои антологические стихотворения, Николай Алексеевич Северцов, известный зоолог, и другие. Боткин бывал редко. Он смотрел на славянофилов, как на людей совершенно отсталых, и не входил в споры с ними. Они же, со своей стороны удалялись, и мне приходилось делить с ними апарте. Каждый из них отличался оригинальным складом ума и характера. Первый, которого я зазнала, был А. Григорьев, тип романтиков той эпохи -- эпохи разгара страстей и поклонения идеалу. Надо было или вовсе не знаться с ним, или полюбить его с его бреднями, с его отступлениями от пробитых дорог, с его пороками и гуманными началами, с его блистательным, но парадоксальным умом. Он жил воображением, его бросало из крайности в крайность, и он часто запутывался в собственных сетях. Поклонник немецкой философии, он вышел скептиком из университета, -- и вот однажды вообразил себе, что вера ему далась вдруг, пошёл пешком к Троице и, по возвращении в Москву, начал поститься. Однажды он так размечтался у всенощной в Успенском соборе, что не заметил, как стали расходиться, и его заперли до ранней обедни. Это увлечение прошло так же внезапно, как вспыхнуло. Пропитанный поэзией, он поэтизировал иногда личности самые прозаические. Ему были необходимы сильные ощущения: в страсти к женщине, например, он любил мучительную борьбу с препятствиями. "Терзать себя, -- говорил он, -- есть своего рода наслаждение". Он любил искренно, безумно, очертя голову; но, по его собственному сознанию, разделенное чувство в нём скоро угасало.
В дружбе он вполне отдавался влиянию людей, которые большею частью его не стоили. В то время его поклонение Островскому доходило до фетишизма. Он писал статьи о новом слове, статьи echevelees. "Шире дорогу, Любим Торцов идёт!" Но свои врождённые наклонности ему не удавалось ломать на чужой лад. Как он ни восхищался Ганей и Дуней, в жизни они не могли удовлетворить его сердце и воображение. Ему нравилась развитая женщина. Он умел ценить всякое выдающееся литературное произведение, кем бы оно ни было подписано. По временам он вдавался в беспорядочную жизнь, затем бросал её с отвращением, углублялся в усиленную работу и проводил целые часы за роялем. У него был замечательный музыкальный талант. При полном незнании светских обычаев, он входил в гостиную без малейшей боязни показаться смешным, с совершенным равнодушием к форме и к различию общественных положений.
Мы скоро потеряли его из виду: он переселился в Петербург, где и скончался.
Григорьев ввёл к нам Островского, который после первого знакомства проводил у нас все вечера. Тогда Островский был в первом периоде своего литературного поприща. Его литературное самолюбие высказывалось наивно; он превосходно читал свои собственные произведения и смеялся добродушно в комических сценах, приговаривая: "Ведь просто прелесть!" Я замечу, между прочим, что на его литературную деятельность очень подействовало влияние Т. И. Филиппова, его знание Русского народа и русской песни, которую он пел превосходно.
С Островским редко случалось разговориться. Раз я у него спросила:
-- Что именно вы называете простотой? Ну, я проста?
-- Нет, вы не просты.