-- Почему же?
-- Как вам сказать?.. Вот жена Э-на Н. Пр. проста. Я к ней езжу в полушубке, а к вам так не приедешь.
Полушубок, действительно, не был у нас в ходу, однако, несмотря на невыгодное обо мне понятие, Островский был хорошо расположен ко мне, и я его очень любила. Что касается до моей сестры (которая писала под псевдонимом Толычевой), он говорил своим друзьям об её уме, но и её упрекал в недостатке простоты.
Он часто читал у нас. Кстати об его чтениях: тогда он не любил Тургенева и подтрунивал очень остроумно над его русским человеком; но одно обстоятельство сблизило обоих писателей. Тургенев по личному характеру нажил себе много врагов, но и они не могут в нём отрицать беспристрастного, горячего поклонения искусству. Иногда оно брало верх даже над личною враждой, заставляло его умиляться перед людьми, которых он не любил.
Однажды в Париже он вошёл в ложу княгини Трубецкой и был так взволнован, что у него спросили, не болен ли он?
-- Нет, -- отвечал Тургенев, -- я прочёл сегодня "Казаки" Толстого и не могу прийти в себя; это -- "chef-d'oeuvre"!
Попав случайно на вечер, где Островский прочёл одну из своих комедий, Тургенев пришёл в восторг, и с тех пор Островский бывал у него ежедневно и прочитал все свои известные произведения. Тургенев так восхищался ими, что хотел отказаться от литературы, объявляя, что пред таким писателем он сам теряет всякое значение. В этом случае его нельзя заподозрить в фальши.
На наших вечерах один человек злобно смотрел на Островского -- это был Щербина; ему становилось тесно в кружке Москвитянинов, которые его оскорбляли за отчуждение от русского быта, смотрели на него, как на иностранца. Щербина ни в каком отношении не оправдывал образа, в который я было его облекла по прочтении его произведений. Я познакомилась с ним вскоре после его приезда из Одессы, где он провёл первую молодость. Мать его была Гречанка. На вид ему казалось за тридцать лет. Он был худой, невзрачный, сутуловатый брюнет с птичьим лицом и загадочными приёмами. Трудно было даже определить с первого взгляда: умён ли он на самом деле, корчит ли шута или смеётся болезненным смехом над собой или другими; он умел вплетать имена Венеры, Филемона и Бавкиды в уморительный анекдот насчёт квартального, о котором говорил, как запуганный ребёнок. При малейшем шорохе в соседней комнате, он вскакивал со стула и спрашивал с неподражаемым комизмом:
-- Что?.. Кварташка?.. Не может быть!..
В его живых рассказах играла роль, рядом с драматическим эпизодом его жизни, какая-нибудь карикатура, побочное обстоятельство, не имеющие ничего общего с драмой, и уничтожали впечатление, произведённое на слушателей. Он как будто боязливо подходил к людям и смеялся над собой, чтобы предупредить насмешку, которую он мог вызвать. Он немного заикался, что придавало ещё более оригинальности складу речи. Мы встретились случайно у общего приятеля и обменялись немногими словами; он просил позволения быть у нас и явился на другой же день, в то время, когда мы ещё сидели за утренним чаем. С тех пор Щербина бывал у нас ежедневно в продолжение четырёх лет.