Я вскоре могла определить его личность, да это было и не трудно при сближении с ним. До крайности раздражённый, нервный до болезненности, Щербина не умел ни лицемерить, ни скрываться с друзьями. За его колким, злым остроумием, за желчными шутовскими выходками скрывалось мягкое и горячее сердце, которое напрашивалось на сочувствие. Но обманутый людьми и жизнью, он не скупился на беспощадные эпиграммы, когда что-нибудь возбуждало в нём негодование или задевало его самолюбие. Нередко он сам пугался необузданности своего языка и избегал людей, которых не пощадил; бранить их он продолжал для того, чтобы выдержать характер, а характера, собственно говоря, у него не было вовсе. Он весь состоял из противоречий, крайностей, стремлений к добру и до мелочности раздражённого самолюбия. Он являлся к нам по вечерам и говорил неумолкаемо, то стихами, то прозой. Как все любители стихов, он их читал нараспев. Я гляжу как теперь на его круглое, бледное с желтоватыми отливами лицо, на его умные глаза. В его неуклюжей фигуре не было ничего дюжинного. Он всегда ходил по комнате, когда говорил стихи, закидывал назад свою маленькую голову и изредка заикался. Особенную любовь и уважение внушала ему моя сестра Толычева, присвоившая себе право быть с ним резко искреннею; но в её словах Щербина угадывал тёплое чувство и не сердился.

Раз он пришёл и молчаливо сел в угол.

На вопрос мой: "Что с ним?", он отвечал отрывисто, комически и жалобным тоном:

-- Ничего! Сплетню сплели враги мои, того и гляди до вас дойдёт; рассказывают, что я влюблён в вашу сестру.

Мы разразились смехом, и сестра моя заметила:

-- Трудно мне будет теперь, по крайней мере, поверить этой сплетне; но всё-таки я не могу понять, почему она вас так оскорбила.

-- Как почему?.. -- возразил Щербина. -- Приняли меня как родные, обласкали... Я вас уважаю от глубины моего сердца, и вдруг влюбился! Вы не знаете, когда я влюблён -- это неудобно!

Смех наш продолжался с новою силой; Щербина успокоился и повеселел.

Кто поверит, что человек, сделавший сам такую оценку своей любви, стал заклятым врагом Панаева, назвавшим его материалистом в одной из своих статей? Негодование его на Панаева высказывалось, как и всегда, комически, полуребячески.

-- Панашка, -- говорил он, -- судит меня по себе. Он не знает, например, что я теперь часто видаюсь с одною девушкой и не люблю её. О, если б у ней только была стройная талия, я бы её воспел, возвёл в перл создания! Панашка этого никогда не поймёт...