Чтобы восстановить в глазах публики свою репутацию, запятнанную Панаевым, Щербина решился изменить несколько слов в одном из своих стихотворений, выходивших вторым изданием.
"Я клянусь, он рожден для объятий
Для твоих, о Киприда нагая!"
-- Нечего делать, -- говорил он, -- напишу по милости Панашки:
"Он бы твой был жених, Навзикая".
Напрасно мы ему доказывали, что один стих не изменит всего характера стихотворений; увещания не подействовали.
Панаев, с целью доказать, что он стоял выше эпиграмм Щербины, напечатал стихотворение в своём журнале, но не преминул однако отмстить за себя. Его нападки всё более и более раздражали Щербину. Победа осталась за ним. Я не завидую тому, кто ему попадался под сердитую руку. Все читали превращение Панаева в Булгарина...
Бедному Щербине приходилось бороться с двумя лагерями; Москвитянины допускали в литературу лишь русские типы: Гани, Дуни, Бородкина, и смотрели свысока на поклонника греческой красоты. Они его звали Немцем, словом обидным в устах русского человека. Филиппов, встретив у нас Щербину, протянул ему руку и спросил:
-- Wie befinden sie sich, Николай Фёдорович?
Щербина побледнел от гнева. Смех, вызванный этою шуткой, подействовал на него так болезненно, что он объявил открытую войну всему кружку и не щадил его ни в стихах, ни в прозе. Он уверял, между прочим, что славянофилы отправляются на гулянье под Новинское и сажают на самокат неофитов для посвящения в свою секту.