Войны утихнет непогода,
Но скажет слово -- мы пойдем,
И песни Русского народа
В стенах Царь-Града запоем!
Эти стихи он мне продиктовал в 1854 году. Появление Рашели в Москве было эпохой в его жизни. Она играла по утрам, а вечером к нам являлись наши приятели, чтобы поделиться избытком чувств, за исключением Москвитянинов, которые упорно отказывались отдать ей справедливость. Мы были на представлении "Горациев". Щербина, видевший в первый раз царицу драматического искусства, вошёл к нам, по-видимому, спокойный, и сел задумчиво в угол, но вдруг вскочил со своего места, схватил лежащие на столе комедии Островского и "Записки Охотника" и бросил их под стол.
-- Умри!.. -- воскликнул он. - Умри, Византия! Да здравствует Запад, давший нам Рашель! Клянусь моим Богом, я её не променяю на мужика!
Я заметила, что только Мочалова в одной сцене "Уголино" можно сравнить с Рашелью в "Горациях". Павлов, сидевший возле меня, подносил к губам чашку чая и вдруг опустил её.
-- С. В., что вы сказали? Дикого-то, краснокожего-то, вы сравнили с богиней! Что же вы это сказали?
Я было начала отстаивать своё мнение, но он не дослушал, уверяя, что с ним будет удар, и, схватив свою чашку, ушёл в залу, где разливали чай. Не прошло пяти минут, в дверях является Павлов с чашкой в руках.
-- С.В., скажите пожалуйста, кто для вас выше -- Пушкин или Лермонтов?