Но в молодости ничто не заменяет общества. Живётся лишь там, где есть обмен чувств и мысли. Красные дни проходят быстро, и с начала осени мы смотрели на житьё в деревне, как на ссылку. В пространном Юсуповском доме день и длинный вечер посвящались чтению и broderie a l'auglaise. В воспитании молодёжи той эпохи был большой пробел. Её не приучали к практической жизни. Девушки богатые, или с ограниченными средствами, воспитывались одинаково, о хозяйстве они не имели понятия, обязательно изучали иностранные языки, музыку, живопись, и в восемнадцать лет их вывозили в свет. Чтения развивали донельзя чувствительность и раздражали нервную систему. Недаром творения великих писателей расходились по всей Европе, как было уйти от их влияния?.. Они вредили до известной степени правильному ходу жизни и развивали в сердце опасную мечтательность, но зато поднимали дух на известную высоту, с которой невозможно впоследствии спуститься до грязи, до грубости... Мы радостно встречали первый снег, и как хороши были путешествия по первому гладкому пути! Встанешь, бывало, пораньше утром, чтобы доехать вечером до Москвы, день серенький, тихий, снег порошит; дорогой, пока перекладывают лошадей, напьёшься чаю и пообедаешь на постоялом дворе. Я люблю до сих пор по воспоминанию постоялые дворы; мне их особенно напоминает скрипучая дверь. Приходилось иногда ночевать на пути, устроишься на импровизованной постели из сена (кровати и диваны избегались) и так сладко задремлешь, что не слышишь звонкого хода маятника неизбежных стенных часов, и вдруг вы вздрогнули: входная дверь скрипнула и раздался голос хозяина; на улице громко заговорили ямщики и слышен звук бубенчиков, усталую тройку откладывают для смены. Сон постояльца разогнали, и он начинает мечтать о радостных встречах.
Только что мы приехали в Москву, друзья наши поспешили нас навестить, за исключением Островского. Напрасно я его ждала; люди, знающие его коротко, мне объяснили, что он от нас отвык и к нам не вернётся. Долго я не могла понять, что можно без видимой причины расходиться с людьми, совершенно охладеть к ним, и должна сказать, что этот факт в моей жизни не повторился. Островский бывал ежедневно с утра до вечера в другом семействе; это продолжалось всю зиму, летом же перешёл к другим, а к тем больше не заглядывал. Его отсутствие не нарушило целости нашего кружка, который оживлялся иногда посещением Грановского, он жил возле нас. Последние годы его жизни здоровье ему видимо изменило, и он через силу бывал в университете. Нередко среди разговора он менялся в лице и возвращался домой. Нестерпимая боль в ноге не давала ему покоя.
Однако, несмотря на физическое страдание и на гнёт обстоятельств, в этом человеке кипели страсти и вспыхивали при каждом случае, который вызывал их. Трудно было их разгадать под его изящною и спокойною наружностью. Слово его было всегда прочувствовано, но к едким и оскорбительным выражениям он никогда не прибегал, даже остроумие его не заходило за пределы тонкой шутки. Профессор Армфельд говорил: "Попросите любого из его знакомых назвать самого симпатичного человека, которого когда-либо видел, и он непременно назовёт Грановского". Враги у него были; те пороки, которые обнаруживали сухость сердца или мелочность и низость природы, были ему ненавистны. Он, может быть, единственный пример знаменитости, которой не испортило общее обожание. Случалось иногда, что кто-нибудь из наших гостей очаруется им и напросится к нему; хотя лишнее знакомство было ему в тягость, он не имел духа отказать, принимал радушно посетителя и не пропускал случая помочь, кому только приходилось и делом, и словом. В денежном пособии он никогда не отказывал, сам же терпеть не мог занимать деньги, а если занимал когда, то у самых близких родственников С., людей богатых. Эту подробность я помещаю здесь, вспоминая, что господин Арсеньев в своих записках, напечатанных в "Историческом Вестнике", рассказывает о щедрых пособиях, которые Грановский принимал от Чадаева. Не лишне прибавить, что Чадаев был очень стеснён и еле-еле сводил концы с концами.
Студенты обращались к Грановскому в трудных житейских обстоятельствах, и он вникал в их нужды с отеческою заботливостью. Ему удалось спасти молодого человека; вот как это было: в театре при разъезде полупьяный жандарм нагрубил студенту, который не вспомнился и ударил его. Никто не сомневался, что на другой же день вспыхнет история. Император Николай Павлович был предупреждён против университета, и Бог знает, в каком виде могли ему представить это дело, а виноватый был честный и способный человек. Грановский, не теряя времени, поехал к генерал-губернатору Закревскому, чтобы просить его заступничества, и таково было обаяние Грановского, что даже граф Закревский не устоял против него.
-- Да, -- сказал он, -- в Петербурге, пожалуй, раздуют эту историю, и студенту несдобровать. Вот что сделайте: велите ему пропасть, исчезнуть из Москвы. Прикажут его отыскать, а я затяну дело, и о нём забудут.
Так и сделали; студент уехал из Москвы и благополучно окончил курс в другом университете. Нравственное влияние Грановского простиралось не только на молодёжь, но и на людей гораздо его старше. Между прочим, например, его побаивался Николай Филиппович Павлов и со свойственною ему хитростью в иных случаях от него скрывался. Никто не был снисходительней Грановского к увлечениям молодости, но те проступки, которые он извинял в молодом человеке, в пожилом он называл отсутствием нравственного чувства.
Н.Ф. Павлов был очень образован и из ряду вон умён. В тридцатых годах он издал несколько повестей, которые имели большой успех; тогда в нашей литературе не было ещё крупных романистов. Не в повестях высказался его талант, а в критических статьях. Первую вызвали письма Гоголя к друзьям, а последняя был ответ ориенталисту Григорьеву на его статью о Грановском. Я его коротко знала, но в его сложной природе было такое сплетение благородных порывов и мелочей, тёплого чувства и холодного расчёта, что она почти уходит от анализа.
Заклятый враг славянофильских понятий, он был однако дружен с Аксаковыми, искренно любил Хомякова и вменял себе в обязанность заступаться за Шевырёва, с которым был на приятельской ноге. Мнения его о людях были очень резки и всегда верны, но высказывал он их черезвычайно осмотрительно, и надо было угадывать то, чего он не договаривал. Ему уже минуло за пятьдесят лет, но он умел соединить живость молодости с расчётливостью пожилых людей, много испытавших на своём веку. Павлов писал иногда стихи, но не отдавал их в печать. Одно его стихотворение я помню и уверена, что оно дойдёт до сердца всякого русского человека. Павлов его написал в 1828 году, в Турецкую кампанию. Наши солдаты под градом пуль шли по мосту на приступ и затянули песню: "По мосту, мосту". Когда мост перешли, оставалась лишь третья доля песенников.
За честь России шли мы дружно;
Победа нам была верна;