Юродивые, как мы уже говорили, были в таком почёте, что на них смотрели как на святых и верили слепо в их предсказания. Обомлевшая от ужаса мельничиха бросилась вон из избы, а Митя сел на пол, поджав ноги под себя, и стал что-то напевать уныло, покачиваясь с боку на бок. Все окружили юродивого, предлагая ему поесть. Он отломил кусок ситной лепёшки, встал, всем поклонился с приветливою улыбкой и вышел.
Мы не будем описывать подробной жизни Борисовой изгнанницы. Дни тянулись вяло, однообразно, ничем не отличаясь друг от друга. Избу заносило снегом, мороз трещал под окнами. Единственными своими радостями монахиня была обязана отцу Ермолаю, который ей доставлял вести о дорогом муже.
Двенадцатое января был день именин её дочери, и по её просьбе отец Ермолай отслужил обедню. Танюша, услышав благовест, пришла в церковь, и после службы боярыня её позвала к себе. Ей хотелось сделать что-нибудь для сироты; она вынула из ларчика, спасённого Кондратьевной, янтарное ожерелье, оправленное в золоте, и подарила его Танюше.
-- Береги это ожерелье, -- сказала она. -- Это твоё приданое. Выйдешь ли ты, не выйдешь ли замуж и будешь в нужде, продай его богатому купцу.
Танюша не находила слов для выражения своего счастья и благодарности. Ей в голову не приходило, что обстоятельства могут измениться, и что ей придётся когда-нибудь расстаться со своею покровительницей.
Они, однако, изменились. По истечении года со времени высылки в Толвуйскую волость явился царский гонец и объявил, что царь, по милосердию своему, разрешил инокине Марфе переехать в её вотчину, село Клим, где её ожидали дети и их тётка княгиня Черкасская.
Боярыня обезумела от радости и собралась в несколько часов. Уезжая, она сказала отцу Ермолаю, что при помощи Божией не забудет ни его, ни Толвуйцев.
* * *
Толвуйская ворожея Василиса жила около самой мельницы, в небольшом расстоянии от крестьянских изб. Она была полная, здоровая, но неприглядная и уже не молодая баба. Её мужской голос действовал неприятно на слух, и, когда она сердилась, слова сыпались неудержимо с её языка. Наоборот, муж её Спиридон был молчалив и говорил несложно. Его безжизненное и заспанное лицо, его тощая фигура составляли резкую противоположность с наружностью Василисы; злая баба его не щадила, когда он ей попадался под сердитую руку, и он покорялся безусловно. Жили они в своё удовольствие, отчасти потому что Василиса внушала такой страх своими чарами, что Толвуйцы, с целью её задобрить, подносили ей на каждый праздник яиц, кур и холста. Знал ли мельник, за что она получала приношения, об этом он умалчивал и пользовался им. Нет сомнения, что он был дальновидней, чем думали, и не зол, но жены боялся до смерти.
Василиса дорожила Танюшей, как отличною работницей, выносливою и кроткою, не получавшею за свои труды порядочного содержания. За три дня до отъезда боярыни она занемогла; мельничиха в это время ездила за сорок вёрст от Толвуи к замужней дочери, Кондратьевна и воспользовалась её отсутствием, чтобы проведать больную, у ней был сильный жар. Арина Кондратьевна привязала ей глины к подошвам и напоила её дикою малиной. Танюша вспотела, затем заснула на целые сутки и встала здоровая. Рано утром она затопила печь, приготовила обед и села за стол со Сдиридоном. По обыкновению он молчал, но когда Танюша стала собирать со стола, мельник промолвил со свойственною ему флегмой: