-- Чего же ты уж больно испужалась? -- спросил отец Ермолай. - Значит, царь прогневался на монахиню, а мы пред ним не повинны.
-- То-то, то-то, -- отозвалась попадья, -- а всё-таки страшно.
У крыльца стояли сани, покрытые рогожей, лошадей уже отпрягли и отвели под навес. Отец Ермолай вошёл в избу; в красном углу, под образами, сидела ещё молодая и красивая женщина, но черты её лица были искажены страданием, брови сдвинулись над большими чёрными глазами, губы сжались. Она встала навстречу священнику, и подошла к нему гордою, царскою походкой. Он её благословил.
-- Инокиня Марфа, -- сказал пристав, возвышая грубый голос, -- пострижена по приказу царскому и сослана в Толвуйскую волость. Царь повелел держать её под стражей и не дозволять ей знаться ни со своими, ни с чужими. Приказано ей отвести избу для помещения. Есть, что ль, у вас изба-то порожняя?
Таков был смысл речи пристава: он и держал её на тогдашнем полурусском-полуславянском языке. Отец Ермолай слушал, опустив глаза, а монахиня взглянула на пристава с презрением, гадливо, как на холопа, который спешит заявить излишнее усердие к жестоким приговорам барина. Она возвратилась на прежнее место и опустила на лицо часть покрывала, обёрнутого около клобука.
-- Ну-тка, попадья, -- сказал пристав, -- что в печи, то на стол мечи. Давай-ка щец отогреться.
Пелагея Тихоновна вынула из печки огромный горшок со щами; всё семейство уселось около стола. Незнакомка отказалась от обеда, зато пристав ел за троих, затем завалился спать на полатях и чрез пять минут захрапел.
В горнице было тесно, душно; ребятишки сновали из угла в угол. Кто кричал, кто пищал, кто валялся на полу с поросятами. Опальная монахиня изнемогала от усталости. С ней приехала её сенная девушка, не молодых лет; она подошла к своей госпоже, уговаривая её прилечь на скамейке, и за недостатком подушки положила в изголовье сложенную шубу.
-- Приляг, приляг, сердечная, -- сказал отец Ермолай. - Вишь, как умаялась!
-- Гляди, ребятишки-то покою боярыне не дадут, -- вмешалась попадья, успевши узнать от сенной девушки Кондратьевны, что ссыльная принадлежала к боярскому роду. -- То один запищит, то другой; не уймёшь.