Было это в марте месяце, в день Фёдоровской Божией Матери. Вечерело, когда спутницы добрались до заставы. В городе их поразило необыкновенное оживление. Народ толпился на улицах; разом возвышались голоса, слов нельзя было разобрать, но, во всяком случае, не печальное событие одушевляло эту толпу, что-то радостное носилось в воздухе. Странницы стали прислушиваться.
-- Царя избрали сегодня! Нашего избрали! Долой басурмана! -- раздавалось со всех сторон. -- Да здравствует наш царь на многие лета!
Странницы были как в чаду и подошли к маститому, беловолосому старику, который поглаживал свою бороду и с улыбкой умиления смотрел вокруг себя. Они поклонились ему в пояс и сказали:
-- Дедушка, мы пришлые, ничего мы не ведаем, не знаем, скажи нам, кто избрал царя? Кто наш царь? Где он?
-- Бог избрал, -- отвечал старик. -- Гневали, гневали Господа, да по милосердию своему сжалился он над нами. Царь наш Михаил Феодорович Романов, сродственник покойного царя Феодора Иоанновича. Проживал он здесь в Ипатьевском монастыре со своею матушкой, и теперь ещё они там. В Москву собираются; только сегодня дело порешили. Насилу упросили, и не чаяли, что согласится в цари-то к нам идти.
Накануне в Кострому прибыли московские послы. Им было поручено объявить Михаилу Феодоровичу, что выборные изо всех городов России собирались в Москву и провозгласили его царём. Новоизбранный царь принял послов на другой день, в праздник Пресвятой Богородицы. Рано утром граждане, духовенство в праздничных ризах и послы с иконами и хоругвями, пошли в Ипатьевский монастырь. Царь их встретил за воротами обители со своею матерью и отказался от царства, она же сказала, что спасёт сына от участи, которая постигла Феодора Годунова, Дмитрия, признанного законным царём, и наконец Василия Шуйского. Речь боярыни Романовой была проникнута материнским красноречием, и решение казалось непоколебимо.
Напрасно умоляли их покориться народной воле; мать и сын отказывали наотрез и долго не хотели войти за крестами в соборную церковь. Переговоры продолжались шесть часов. Наконец келарь Троице-Сергиевой лавры, Авраамий Палицын, указав на иконы, привезённые из Москвы, сказал: "Не хотите вы положить гнев на милость, на то ваша воля, но чего ради шествовали с нами чудотворные иконы Пречистой Девы и великих святителей Христовых? Не можете их преслушаться, сотворите повеленное вам от Бога".
На эти слова не нашла возражений боярыня. Упав на колени пред образом Божией Матери, она сказала со слезами: "О! Пречистая Богомати, в твои руки, Владычица, чадо моё предаю".
Тогда бояре подали царский жезл юному царю, и сейчас же началась литургия, и народ заликовал. Загудели костромские колокола, и до глухой ночи не опустели улицы и площади. Наших странниц приютили добрые люди и условились с ними пойти на следующий день в Ипатьевский монастырь, чтобы взглянуть на нового царя, который бывал ежедневно у обедни. Монастырь находился в близком расстоянии от города, и они встали рано, однако уже не могли продраться в церковь сквозь наполнявшую её толпу. Надо было ждать на паперти выхода царя. Танюша успела занять место в первом ряду.
-- Идут! Царь идёт! -- раздалось в народе.