Она отдохнула после утомительного путешествия, но мрачное выражение её лица не изменилось. Она забыла надеть свой клобук, и когда пришёл священник, подняла невольно руки к обнаженной голове.
-- Кондратьевна, подай-ка сюда новый повойник, -- сказала она с горькою усмешкой и, надев клобук, встала и сказала:
-- Прошу тебя, батюшка, меня исповедовать [ Может быть, не всем нашим читателям известно, что всякий имеет право исповедоваться, когда пожелает, без приготовлений ] .
Было столько уверенности и в её голосе и во всей её особе, что отец Ермолай понял сразу её цель: она желала открыть на духу свою душу, переполненную горечью и горем, но чистую пред Богом и людьми. Изгнанница не могла и не хотела бы дать другого доказательства своей невинности.
Скоро устроилась инокиня Марфа на новом пепелище, и не так плохо, как ожидала. Не только отец Ермолай и его семейство, но все добрые жители Толвуйской волости приняли её радушно. Трудно было, конечно, ей заменить прежнюю роскошь и изобилие, но старались, по мере возможности, улучшить скудные условия её жизни. Ей доставляли рыбу, мёд, угощали пирогами; для неё всегда были готовы сани, чтобы доехать до соседних монастырей, куда снеговые заносы ей мешали ходить пешком. Она проводила дни в своей тёплой избе за чтением жития святых или работала для церковной ризницы по атласу, спасённому Кондратьевной, когда отбирали в казну добро несчастной боярыни. Верная служительница ухитрилась привезти с собой маленький ларец, где хранились шелки, блёстки и кое-какие драгоценности, которыми особенно дорожила её госпожа. По вечерам отец Ермолай и нередко жена его беседовали с московскою гостьей.
Она им рассказывала о своих детках, сосланных, как и она, и о своём муже, который не знал, вероятно, где она находилась и в живых ли все его милые. Приближалась Пасха, с крыш начинало капать под лучами весеннего солнца; одиночество становилось ещё ужасней в ожидании торжественных дней, которые боярыня встречала обыкновенно с дорогим семейством. Несмотря на твёрдость духа, она впадала иногда в совершенное отчаяние. Раз ею овладела такая тоска, что она бросилась вон из своей горницы, словно хотела куда-нибудь убежать, но опустилась в изнеможении на крыльцо и склонила голову на ладони.
Недалеко от неё раздавался молоденький голос, он не то пел, не то причитывал:
"Ох, матушка, ох, родимая,
На кого ты меня покинула.
Лучше б мне лечь с тобой в сыру землю,