-- Чего боишься, дура? Боярыня добрая, тебя жалеет.
-- Как тебя зовут? -- спросила монахиня.
-- Танюшка, -- промолвила девочка, потупясь и переминаясь на своих худеньких и голых ногах, покрасневших от холода. Это имя кольнуло в сердце изгнанницу: так звали её дочку.
-- Матушка, -- сказала она, -- ей холодно, смотри, вся дрожит.
-- Шубёнка-то у ней старенькая есть, -- отвечала попадья, -- а другое что дашь -- отымут. А вот если ваша милость будет кусочек ей пожалуйте на голодный зуб, она за вас Богу помолится.
-- Иди за мной, -- сказала боярыня, вставая. -- Кондратьевна, -- позвала она, -- накорми девочку: дай ей похлёбки, да пирога, да рыбы кусок, сиротка -- и зовут её Танюшей.
Никогда ещё Танюшке не пришлось отведать такого обеда. Не только на её долю [не] выпадал лакомый кусочек со стола мельничихи, которая любила жирно покушать, но и пустых щей похлебать не удавалось бедной девочке, когда хозяйка была не в духе. Боярыня смотрела, улыбаясь, на свою гостью: она ела, не стесняясь, или вернее сказать, пожирала рыбу и пирог. Её красивое, кругловатое лицо покрылось румянцем, вся она оживилась.
-- Что же ты?.. Поди, в ножки поклонись боярыне, -- сказала Кондратьевна.
Слово боярыня представляло воображению Танюши образ недосягаемый, не походящий на простых смертных. С тех пор как изгнанница поселилась в Тольве, много о ней было толков, и девочка не раз смотрела на неё издали, но заговорить с ней, ей казалось чем-то несбыточным. Она подошла робко к монахине, перекрестилась и бросилась ей в ноги.
-- Что ты, что ты, дурочка, крестятся только на иконы, -- заметила боярыня. Приходи сюда каждый день; тебя хозяйка отпустит?