-- Какие у меня деньги? Ты их, что ль, накопила?
Федосья не струсила. Очень ей жаль Матрёну было.
-- Грех тебе, -- говорит, -- Егор Максимыч! Забыл ты, как сам у Сафроныча в ногах валялся; он тебя тогда прогнал, а ты с горя-то запил; а ныне по одной дорожке с Сафронычем пошёл! А ну-ка, Матрёна с горя-то помрёт, а ты с её душенькою не развяжешься?.. Плакаться будешь, да не вернёшь.
Егору жутко стало, а показать хозяйке, что сердце отходит, он не хочет; и отвечает:
-- Вишь, умрёт! Все так-то говорят, когда сыновей в солдаты отдают. Небось не умрёт!
-- Смотри, чтобы враг слова не подстерёг. А как тебя старец-то киевский наставлял? Ты про то теперь и знать не хочешь. Изныло моё сердечко на тебя глядя. Хоть прибей, а я правду скажу!
-- Молчи, баба! -- закричал Егор. -- Вишь заладила: у меня деньги завелись! Да чтобы мне ими подавиться...
Начал было он божиться, да вдруг замолчал, сам себя испугался, и хозяйка испугалась, крестится. Егор это видит, молчит; совесть его замучила, а сам не ведает, что делать, как с грехом совладать.
Лёг он на полати, а ему не спится. Ветер воет, а ему чудится -- кто-то в окно стучится, зовёт его. Вспомнил он на беду, как спьяну путал ночью, и как враг человеческий его к пропасти привёл. Торчит он перед Егором весь чёрный, вместо глаз два шара огненные, и от него искры сыпятся. Егор молитву сотворил, перевернулся на войлоке, а всё-таки сна нет. Душно мочи нет; словно камень на груди лежит.
Петухи уже пропели, когда он вздремнул. И приснилось ему, что в избу вошёл Сафроныч и душить его хочет, кричит: "Отдай мне деньги и кинжал!" Схватил его руками за горло да так крепко, что Егор захрипел и проснулся. Пот с него так градом и катится. Слышит: к обедне ударили, встал, оделся и пошёл в церковь. Как раз в это время дьякон прочёл в Евангелии: "Удобнее есть верблюду сквозь иглины уши пройти, неже богату в царствие Божие внити".