-- Родной мой, -- сказала ему опять Федосья, -- поди ты к солдату Сафронычу. Недаром народ говорит, что денег у него куры не клюют. Авось он сжалится над нашей горькой долею. Попытайся -- поди!
-- И то поди, Егор, -- вмешалась его сестра Устинья, -- слушай-ка, что свекровь об этом Сафроньке сказывает. Живёт он скупо да бедно, а денег, говорят, у него видимо-невидимо.
Не в первый раз Егор слышал о том, что у Сафроныча водились деньги. Рассказывали, что он их куда-то зарыл, но про то не знали, где именно он бережёт свою казну.
Жил он бобылём в бедной избушке, на самом конце улицы, и караульные будто бы видали иногда по ночам, что он прокрадывался с лопатою в рощу. Должно быть, свой клад откапывал и разглядывал.
-- Свекровь-то сказывает, -- продолжала Устинья, -- когда он в рекруты попал, в то время, как на Турку ходили. Давно, вишь, то было. Свекрови только десятый годочек пошёл. Ему на войне ногу прострелили, с тех пор он хромает, и отпустили его на покой. Вернулся он в село; глядят -- избушку выстроил, а на какие деньги -- не ведают, а сам он не сказывает. Да раз, вишь, свёкор его напоил; он спьяна-то и проговорился. "Денег у меня, -- говорит, -- многое множество; и цепь золотая да нож, а ручка у ножа самоцветными камнями обсыпана". Как он отрезвился, свёкор-то ему про те его слова напомнил, а он и обомлел. Даже кровинки в нём не осталось. -- "Охота, -- говорит, -- тебе, дураку, слушать, что я спьяну рассказывал. Мало ли что спьяну наврёшь!" -- И с той поры вина в рот не брал. -- Сходи к нему Егор. Для кого ему клад-то свой беречь! Ни жены у него нет ни детей; и сам уж в гроб глядит.
Призадумался Егор и вдруг так и бросился к Сафронычу. Солдат Сафроныч был на всё мастер: и сапоги шил, и лапти плёл, и ложки деревянные точил, и на ярмарке сбывал; а сам ходил в лохмотьях, и его копеечкою никто не поживился; даже и в Светлый праздник ни своего брата, солдата, ни нищего, ни богомольца не угостить. Жаден был на деньгу; работницею даже не обзавёлся, чтобы могла помочь ему щи сварить, самоварчик поставить, избу прибрать. В храм Божий он никогда гроша не пожертвовал, и не было около него тёплого сердечка. Сам он никого не любил, и его никто не жалел. Не нажил он себе молельщиков перед Богом.
Егор его застал на крылечке; он лапти плёл. Лицо у него было худое, сморщенное, загорелое. Седые волосы, остриженные вплоть, торчали на голове, а брови густые да длинные нависли на глаза, как у зверка. У Егора и сердце замерло.
-- Господи! - думает. - Сжалится, что ль, он надо мною?.. -- и поклонился ему.
-- Дядя Сафроныч, -- говорит, -- я к тебе с горя пришёл.
Сафроныч приостановил свою работу и глянул из-под длинных бровей, да так неприветливо, неласково глянул, словно почуял, что Егор к нему с просьбою явился.