-- Схоронил, -- говорит. -- Бог-то милосерд. Скончалась она до пожара, горя не испытавши, а то бы всё обо мне жалела. И мать схоронил. На всё Божья воля; знает, что делает. А ты как поживаешь?
И опять приободрился, повеселел Артамон Титыч; расспрашивает и про урожай, и какие доходы собирает с постоялого двора.
-- Знать, и впрямь святой человек, -- думает Егор; сбегал в чайную лавочку, купил чаю, сахару, и подал купцу.
-- Вы, -- говорит, -- батюшка, Артамон Титыч, не побрезгуйте моим подаянием.
-- Спасибо, спасибо тебе, Егор, что мою хлеб-соль не забыл. Воздай тебе за это Господь! Вот так-то меня добрые люди и балуют. Вишь, вороха принёс! Мне это и в год не выпить.
Простились они. Дьяконица проводила Егора на улицу.
-- Ты, -- говорит, -- на чай не поскупился, а хватит его ненадолго. Глотка он не выпьет, чтоб с кем-нибудь не поделиться. Что ему принесут -- он то бедным отдаёт. Уж подлинно Богу-угодник!
Егор вернулся домой, и в ту же ночь отнёс свой клад подальше от двора. Страшно ему было и коснуться его. Только думал, как бы скорей с глаз долой. Закопал он его в глубокую яму и перекрестился.
-- Слава Богу, -- думает. -- Освободился.
И послышалось ему кто-то завыл, не то собака, не то ветер, не то лукавый.