Опалевъ вспыхнулъ и готовъ былъ возражать, но взглянулъ на сѣдые волосы своего собесѣдника и сталъ перелистывать іумеръ журнала чтобъ скрыть свое волненіе. Однако ему было не до чтенія: онъ былъ глубоко оскорбленъ. Въ его ушахъ раздавалось презрительное восклицаніе старика и послѣднія его слова.
VIII.
Домашняя жизнь Опалева скоро установилась и потекла съ неизмѣннымъ однообразіемъ. По утрамъ онъ занимался въ своей комнатѣ, между тѣмъ какъ Нелли устраивалась въ гостиной съ шитьемъ въ рукахъ, писала письма въ Парижъ или садилась за рояль и пѣла тоненькимъ, но выработаннымъ голосомъ. Чтеніе романовъ до замужества было ей запрещено воспитателями, въ нравоучительныя книги она рѣдко заглядывала, а ученыя оставила навсегда за порогомъ Sacré-coeur. По воскресеньямъ она ѣздила къ обѣднѣ въ католическую церковь и познакомилась съ аббатомъ, котораго часто приглашала къ обѣду. Тогда она заказывала "un mets à la franèaise", и легкою ножкой, обтянутою атласною ботинкой, спускалась въ кухню, гдѣ блюдо приготовлялось подъ ея надзоромъ. Ея крѣпкая, сухая комплекція бодро выносила суровость климата; Парижанка скоро привыкла къ московскими тротуарамъ, и во время прогулокъ толковала съ братомъ о своихъ надеждахъ на улучшеніе имѣнія. Она жила лишь одною мыслью, видѣла впереди одну лишь цѣль: выбраться какъ можно скорѣе изъ Россіи, гдѣ она умирала отъ скуки, и ея ненависть къ новому роду жизни высказывалась кошачьими "coups de griffe" которыми она задѣвала то Опалева, то его возлюбленное отечество.
Ея отношенія къ Дашѣ установились сразу. Нелли видала ее только за обѣдомъ, и обращалась съ нею безупречно вѣжливо, но умѣла съ необычайнымъ тактомъ уклоняться отъ робкихъ попытокъ короткости со стороны Даши, и между молодыми дѣвушками образовалась бездна.
Разъ, пока Настасья Богдановна скучала одна за своимъ шитьемъ, Даша, послѣ долгихъ колебаній, рѣшилась къ ней войти.
"Auriez-vous oublié quelque chose, ma chère demoiselle, ne vous gênez pas, voyez!" сказала Нелли.
Даша извинилась и отвѣчала что она дѣйствительно забыла свой платокъ. Въ ея сердце вкралось чувство совершенно новое и мучительное. Нелли внушала ей поочередно то непріязнь, то неотразимое влеченье. Даша не могла достаточно налюбоваться миловидностью, ловкостью, аристократическимъ кокетствомъ молодой француженки, особеннымъ умѣньемъ носить траурный нарядъ, ходить граціозно, убирать волосы къ лицу: и съ какимъ прозрѣніемъ къ модѣ она мѣняла прическу или фасонъ платья! Даша отдала бы все что знала, даже то хорошія свойства которыя сама въ себѣ признавала за прелесть которою обладала Нелли. Нелли могла бы однимъ словомъ обратить въ пристрастную привязанность зависть и ненависть, которыми переполнялось иногда сердце Даши. Но такого слова не сказала Нелли, и даже не замѣчала что происходило въ сердцѣ бѣдной дѣвушки.
Почти такъ же неестественны и натянуты были отношенія Даши къ Опалеву: не нашедши тѣни уличной жизни въ Москвѣ, онъ ограничился волей-неволей тѣснымъ домашнимъ кружкомъ, и входилъ иногда къ Дашѣ; она его встрѣчала торжествующею улыбкой, а Катерина Семеновна задушевнымъ поклономъ. Опалевъ пріютился къ нимъ, и сталъ съ ними на короткую ногу, а Даша кокетничала робко, но не безъ успѣха. Онъ достигъ того возраста когда молодая хорошенькая женщина дѣйствуетъ если не на сердце, то по крайней мѣрѣ на воображеніе: ему нравилась ея неловкость, нѣкоторая наивность, вызывающая безпричинную краску на ея щекакъ; нравился ея безпричинный смѣхъ, ея бѣлизна, ея бѣлокурые волосы, несвѣтская развязность и иногда несвѣтская застѣнчивость. А всего болѣе ему нравилась мысль что онъ нравился ей.
Даша давала ему часто понять что она далеко къ нему не равнодушна, и такъ втянулась въ эту игру воображенія и самолюбія что едва ли не повѣрила сама своему небывалому чувству къ Опалеву.
-- Скажите, спросилъ онъ разъ, устраиваясь за самоваромъ около Даши,-- гдѣ Москвичи?... Куда они скрываются?