Даша покраснѣла отъ досады. Въ ея понятіяхъ Катерина Семеновна унижалась, выставляя на показъ свое скромное положеніе. Она вдругъ замолчала и отдѣлывалась короткимъ разсѣянными отвѣтами, когда Опалевъ обращался къ ней.
-- Что это съ вами? Вамъ какъ будто нездоровится? си силъ онъ, оставшись съ ней наединѣ.
-- Нѣтъ.... ничего.... такъ.... сказала Даша,-- я думаю....
-- О чемъ-нибудь очень грустномъ вѣроятно?
-- Я думаю, Дмитрій Богдановичъ, отвѣчала Даша, -- что мать моя отчасти права.... Я не допускаю чтобы мы были для васъ ничто иное какъ pis aller.... Я слишкомъ горда чтобъ это допустить.... но вѣрно то что вы встрѣтите въ свѣтѣ женщинъ блестящихъ, красавицъ.
-- А васъ все-таки не забуду, договорилъ Опалевъ.
-- Такъ ли?... и не благоразумнѣе ли было бы еслибъ я отказалась заранѣе отъ чувства.... которому не предстоитъ будущности?...
-- Вы слишкомъ благоразумны, возразилъ Опалевъ, и взглянулъ на нее съ такимъ выраженіемъ что одно дружеское участіе вызвать его не могло.
Даша покраснѣла, закрыла лицо рукой и посмотрѣла сквозь пальцы на Опалева. Ему приходилось не въ первый разъ слышать женское признаніе, и между имъ и Дашей установилось въ одно мгновеніе что-то недосказанное, таинственное, сладко-короткое.
Мысль: "она меня любитъ" согрѣла его душу, уже холодѣвшую среди однообразія, пустоты и скуки. Онъ собирался уйти къ сестрѣ, но остался съ Дашей, то поглядывая на нее украдкой, то прислушиваясь къ гудѣнію самовара, и чертилъ разсѣянно карандашомъ женскіе профили на клочкѣ бумаги.