-- Конечно. Но согласитесь, что слишкомъ-земная страсть требовательна. Нравственная привязанность долговѣчна, именно потому, что въ ней болѣе мечтательности.
-- Что касается до мечтательности, вольному воля, отвѣчалъ Брежневъ, улыбаясь.-- Мнѣ-кажется, что ваше уваженіе къ мечтательности привилось къ вамъ отъ уединенной жизни и чтенія романовъ; это, вѣроятно, исправитъ дѣйствительная жизнь. А вопросъ о прочности чувства -- вопросъ далеко-нерѣшенный. Кто мнѣ докажетъ, что душу нельзя разлюбить точно такъ же, какъ лицо? Къ-тому же, въ дѣлѣ любви совершенно-безполезно гадать о будущемъ. Какіе тутъ могутъ быть разсчеты? Сплошь да рядомъ случается, что сближаешься съ женщиной, чтобъ убить нѣсколько часовъ празднаго времени, а привязываешься къ ней на долгіе годы... Не спорю, очень бы не мѣшало вымѣрять любовь на аршинъ, какъ кисею: выходитъ платье -- хорошо; не выходитъ -- не нужно! Къ-сожалѣнью, не найденъ аршинъ... Вы на меня смотрите, какъ-будто не совсѣмъ понимаете, или вовсе не слушаете...
-- О, нѣтъ! Но вы сами меня сбиваете съ толку.
-- Напротивъ, я пріискиваю самое простое объясненіе вашимъ собственнымъ чувствамъ.
-- Вы говорите въ смыслѣ вашего пріятеля Теверино.
"Не совсѣмъ", подумалъ Брежневъ.-- Что за сравненія! сказалъ онъ вслухъ.-- Я просто говорю, что думаю.
Мадлена открыла книгу и прочла нѣсколько строкъ... Брежневъ смотрѣлъ ей въ лицо: оно сіяло радостью; щеки Мадлены разгорѣлись, голосъ ея слегка дрожалъ. Вѣтромъ отбросило конецъ ея пояса на руку Брежнева. Она закрыла книгу и тихимъ движеніемъ опустила на платье концы ленты, которую Брежневъ называлъ на пальцы.
-- Сабина счастливая женщина! сказала Мадлена. Но не-уже-ли не для каждой изъ насъ долженъ пробить часъ невольнаго воззванія: Italiam! Italiam!
-- L'amour est le roman du coeur... сказалъ Брежневъ.
-- Какъ это мило сказано!