-- Если ужь вы жалуетесь, сказала Алина: -- то ясно, что трудъ, за который вы взялись, не по силамъ человѣку.
-- Нѣтъ, къ слову пришлось... отвѣчалъ Иванъ Борисовичъ, ударяя хлыстикомъ по сапогу. Просто лѣнь! Стоитъ захотѣть -- и ее преодолѣешь, какъ и все на свѣтѣ.
-- Точно ли все? сказала Алина. Сергѣй Николаичъ, можетъ-быть, правъ: онъ на-дняхъ говорилъ, что сильное чувство легче побѣдить, нежели простую прихоть...
Алинѣ хотѣлось вывѣдать мнѣніе Ивана Борисовича о Брежневѣ. и она придиралась къ случаю заговорить о немъ.
-- Ну, и въ прихотяхъ иногда хорошо не давать себѣ воли. Онъ вообще говорить мастеръ!
-- Кажется, это слово -- его приговоръ?
-- Напрасно вы это думаете. Я увѣренъ, что онъ не дурной человѣкъ; но его сгубила праздность.
Алину оскорбила умѣренность этого отзыва. Иванъ Борисовичъ говорилъ о Брежневѣ какъ о самомъ дюжинномъ человѣкѣ, лишенномъ рѣзкихъ достоинствъ и недостатковъ.
-- Что это у васъ за новая картина? спросилъ Иванъ Борисовичъ, указывая на раму, задернутую тафтой и висѣвшую надъ письменнымъ столомъ.
-- Мнѣ ее только-что вчера прислали изъ Москвы, отвѣчала Алина, открывая портретъ круглолицой дѣвушки съ продолговатыми голубыми глазами, сіявшими умомъ и пышно развитыми губами; нижняя была пересѣчена пополамъ, какъ вишня, что придавало выраженіе привлекательной доброты лицу этой чисто-славянской красавицы.