-- Вряд ли, -- возразил Гальянов, немного смущённый её холодностью. -- Кажется, что вы сами подальше от богатых родственников.
-- Когда они меня забывают, я не напоминаю им о моём существовании, но умирающий не звал меня никогда напрасно; за наследством я не гонюсь, но приму его с благодарностью, если оно мне достанется.
-- Так, совершенно так, но ведь я за себя и не заступаюсь: глупость, совершенная глупость. Но как быть?.. Молодость! Впрочем, -- заключил он, обращаясь к Жене, которая на него смотрела с умилением, -- вряд ли я и теперь поумнел.
Тут беседа была прервана Анной Павловной, которая явилась без доклада и завладела немедленно разговором, или, вернее, пустилась в бесконечный монолог. Она была под впечатлением только что прочтённого ею романа "Что делать".
-- Скажите, Марья Михайловна, -- спросила она вдруг, -- как вы, наконец, понимаете любовь?
Марья Михайловна взглянула на неё молча.
-- Я её вот как понимаю, -- продолжала Анна Павловна. -- Люби я сегодня Петра, я принадлежу Петру; завтра Ивана -- я отдаюсь Ивану; после завтра Степана... Какая разница между женщиной и мужчиной? Никакой! Я не признаю никакой разницы между мной и мужчиной!
И тут Анна Павловна вдалась в такие подробности, что Марья Михайловна знаком велела Жене удалиться. Гальянову стало совестно и досадно; в свою очередь, он стал показывать знаками Анне Павловне, что пора бы замолчать, но она так расходилась, что ей удержу не было.
-- Вы, кажется, не разделяете моего мнения? -- сказала она Гальянову. -- А мне до этого какое дело? Я говорю то, что думаю; кто мне запретит говорить, что я думаю? А вы, Марья Михайловна, как женщина образованная, вы разделяете моё мнение?
-- Нет, -- сухо и резко отвечала Марья Михайловна.