-- Послушай, -- сказал он Жене тоном, в котором проглядывала врождённая грубость его природы, -- я согласился жить вместе с твоею сестрой, но на условии, чтоб она в мои дела не вмешивалась.
-- А разве Маша входила когда в твои дела? -- спросила Женя, оскорблённая за сестру.
-- То-то, чтоб и впредь не входила.
-- Ты видишь, -- продолжала Женя, -- что она готова лишить себя всего для нас.
-- Она тебе приносит жертву, а не мне, -- возразил Гальянов. -- Я ей ничем не обязан.
На это последнее возражение Женя не отвечала, но оно осталось у ней на сердце, и ей стало тяжело, страшно тяжело.
Их вседневная жизнь скоро установилась. Марья Михайловна принялась хлопотать о месте для Гальянова. Сумму, накопленную для её приданого и определённую было на раздачу бедным, Женя отдала мужу для уплаты отцовского долга. Эти деньги помирили Гальянова на время с его положением. На долю Жене выпало ещё несколько почти счастливых дней. Гальянов обращался с ней ласково, но они мало видались. Он уходил из дому под разными предлогами, а если и оставался, то с трудом скрывал скуку, которая овладевала им. Напрасно Женя предлагала чтение, прогулку, начинала разговор. Гальянов отказывался от чтения, от прогулки, а разговор прекращался сам собой. Приятельский кружок, собиравшийся иногда у сестёр, казался ему натянутым и заражённым пендантизмом, -- словом, между Женей и её мужем не было ничего общего: она сделала неравный брак в настоящем, то есть в нравственном смысле этого слова.
Она начинала сознавать смутно эту грустную истину, и страстная любовь, которую внушал ей Гальянов, принимала раздражительный и болезненный характер, но не сла-бела. Казалось наоборот, что напряжённое, лихорадочное состояние, в котором постоянно находилась Женя, давало новую пищу её чувству, усиливало его. Она упрямо отыскивала в Гальянове свой прежний идеал и пыталась оправдать пред собой его холодность, эгоизм, грубость. Она вдруг принималась ни с того ни с сего оправдывать его и в глазах Марьи Михайловны, которая слушала молча, хотя и дорого бы дала за право говорить. Её молчание подтверждало сомнения Жени и казалось ей убийственным. Как охотно пожертвовала бы она десятью годами жизни, чтобы верить как прежде в Гальянова. Но чем более она сомневалась в нём, тем упрямее закрывала глаза пред истиной. Пытка казалась ей легче разочарования.
-- Как мужчины странны! -- говорила она иногда. -- Хоть бы Theodore, например: вдруг скажет слово, которое можно принять за грубость, а, в сущности, он деликатен как женщина... Маша, слышишь, что я говорю?
-- Слышу, -- отозвалась Марья Михайловна. -- Но ведь не все мужчины одинаковы.