Гальянов плохо спал и успел образумиться и рассудить, что предложение Марьи Михайловны давало ему средство жить порядочно. Он мог действительно, по её ходатайству, достать выгодное место и домашнюю работу. Ему было крайне неприятно, что он выдал свою досаду, и он понимал необходимость восстановить себя в глазах жены. Но как? Чем он себя оправдает?
"Дурак! -- подумал он. -- Чего было лучше мнимого отцовского долга? Она же сама поспешила меня оправдать, а я отказался; но дело с поправкой".
Женя прикинулась спящею, но всю ночь плакала втихомолку. Утром она задремала и, проснувшись, не вдруг собралась с мыслями, но когда убедилась, наконец, что видела не во сне всё, совершившееся накануне, ей показалось, что остриё ножа кольнуло её в сердце.
-- А ты меня приняла вчера за злодея, за изверга? -- сказал Гальянов, улыбаясь ей самою приветливою улыбкой. -- Но я не так виноват, как ты думаешь. Ты угадала; я желал уплатить долг отца и вчера не решился в этом признаться.
-- И тебе было не совестно меня мучить? -- воскликнула Женя, всплеснув руками.
-- Эх, душа моя! -- отвечал Гальянов. -- В ином нелегко сознаваться. Я бы хотел тебя озолотить, а вместо того я тебя же делаю ответчицей за старые отцовские грехи.
-- Ради Бога, молчи! -- перебила Женя. -- В чём состоит этот долг?
-- Да тысячи три будет... будет, -- сказал Гальянов.
-- Будь покоен; я из земли выкопаю эти деньги, лишь бы ты успокоился.
И в одно мгновение Женя перешла в свой прежний рай; она бросилась к Марье Михайловне, чтоб объяснить ей, почему Федя был так расстроен накануне, а сама воскресла, похорошела. Прошло несколько дней в хлопотах о перевозке с дачи в Москву. Женя вдвоём с сестрой убрала свою новую квартиру и устроила Фёдора Ивановича по возможности комфортабельно.