-- Ты сумасшедшая! -- отвечал он с сердцем. -- И не знаешь, что придумать, чтобы помучить и себя, и меня. Утри, пожалуйста, свои слёзы и прекрати эту сцену.
Женя так робела пред гневом Гальянова, что бросилась к нему на шею и просила забыть её подозрение.
ХV.
Неумолимый деспот -- страсть, мучительная, внушённая существом безнравственным, сокрушила Женю. Куда девалась её гордость, желание добра? Она унижалась пред мужем, отвечала лаской на грубость, упрекала его в холодности и проводила дни и ночи в тягостной борьбе с своим чувством. Всё остальное для неё исчезло -- даже дружба к сестре, с которою она не хотела делиться своим горем. Её мучила глухая ревность, но когда она намекала с горечью на своё страдание, Гальянов выходил из себя, отвечал дерзостью и брался за шляпу. Женя ждала с лихорадочным волнением его возвращения и бросалась к нему на шею, умоляя не сердиться. Когда муж проводил с нею несколько часов, Женя пыталась беседовать с ним дружески, но дружба с Гальяновым была невозможна. Он не верил ни в женскую честь, ни в скромность, ни в искренность, да в них и не нуждался. К женщине его могла привязать чувственность, привычка да разве страх. Его беседы с Женей оканчивались, разумеется, новым горем для неё, новым сознанием неудачи своего выбора. Здоровье ей изменило; она видимо худела. Когда, утомлённая, она ложилась на диван, Марья Михайловна принималась хлопотать около неё, заговаривала о посторонних предметах, или принималась читать вслух, но Женя не слушала, и Марья Михайловна бросала книгу. Так продолжалось несколько месяцев, -- но раз Марья Михайловна, попытавшись напрасно втянуть Женю в разговор, вдруг всплеснула руками и разразилась:
-- Я больше этого видеть не могу, -- начала она. -- Ты можешь меня возненавидеть, но дай мне сорвать сердце.
Женя привстала с дивана и посмотрела на неё со смущением.
-- Этот человек доведёт тебя до нравственного падения, -- продолжала Марья Михайловна, -- погубит! Полюби, кого хочешь, полюби негодяя, разбойника -- только не его!
Женя молчала и смотрела на сестру.
-- Ты унижаешься, -- продолжала Марья Михайловна. -- Ты начала извинять ложь, обман, грубость. Если бы не ты, я бы его давно выгнала из своего дома!
И не зная, чем объяснить молчание сестры, она остановилась.