(Посвящается Елизавете Августовне Крюгер)
Двадцать девятого июня 1786 года граф Пётр Борисович Шереметев праздновал свои именины обедом и великолепным балом. Столичная знать заказывала наряды к этому дню, многие даже приехали из деревень, чтобы повеселиться у московского вельможи.
Тогдашняя Москва не походила на теперешнюю. Она была испестрена садами и огородами и пересечена вдоль и поперёк тёмными, узкими и кривыми переулками. На главных улицах находились кабаки, постоялые дворы, кузницы, мучные лавочки, и над ними возвышались великолепные барские дома, украшенные изображениями мифологических богов. Один из таких домов принадлежал графине Анне Фёдоровне Трубниковой. Муж её был моряк и служил в Черноморском флоте, между тем как графиня веселилась в Москве. Она любила страстно наряды и балы и не отказывала себе ни в какой прихоти; состояние её сильно пострадало от чрезмерных расходов, а их предстояло много в настоящую минуту, но как нарочно она ещё никогда так не нуждалась в деньгах. Надо было, во что бы ни стало, заказать новое бальное платье. Графиня была пуста до крайности и мучилась мыслью, что ей не удастся не только перещеголять других, но даже быть на бале. Письмо графа Трубникова произвело на неё действие громового удара. Тогдашние мужья не стеснялись в выражениях.
"До меня дошло, -- писал он, -- что ты живёшь не по состоянию, и уже несколько раз занимала деньги. Я тебе запрещаю входить в новые долги, а если ты меня ослушаешься, я тебя отошлю на жительство в деревню. Вот тебе моё супружеское слово, что ты состаришься в степи, и если вынудишь меня на такое решение, пеняй на себя".
Графиня была своевольна, капризна, избалована своею матерью; она уважала мужа как единственного человека, который её держал в руках, и боялась его. Она не сомневалась, что он сдержит слово и пошлет её на несколько лет в деревню, а житьё в захолустье приводило её в ужас. "На меня донесли его тётки, -- думала она с отчаянием, -- хоть бы повременили, злодейки, дали бы мне повеселиться! Что мне делать теперь?.. Как же быть?" -- вопрошала она себя.
-- Ваше сиятельство, изволите приказать Василию вас причесать? -- спросила почтительно её любимая горничная, молодая и бойкая девушка Федосья, напоминая своей госпоже, что давно пора приступить к туалету.
-- Позови, -- резко отвечала графиня.
Наши деды жили роскошно. Трубниковы далеко не принадлежали к числу московских богачей, однако в их доме считали до сорока комнат, а во дворне до трёх сот человек. Графине Анне Фёдоровне служили двадцать сенных девушек, а в передней толпились лакеи. Молодая хозяйка для своей забавы обзавелась карлицей и шутихой: у ней был домашний куафёр, обучившийся своему ремеслу у французского мастера. Федосья накинула на её плечи пудр-мантель, так называли накидку, которую надевали женщины и мужчины, когда их пудрили. Графиня села перед зеркалом, а куафёр начал её завивать. Её хорошенькое лицо выражало сильную досаду; она срывала сердце на несчастном куафёре.
-- Тише... Дурак! Ты, кажется, собрался мне вытащить все волосы.
Даже любимица её Федосья не знала, как говорится, с какого листка подвернуться. Десяток других горничных стояли поодаль с вытянутыми лицами, не смея шевельнуться. Вдруг в комнату вкатились кубарем два существа, одинаково безобразные, карлица и шутиха, вцепясь в волосы друг друга, и грянулись у стула, на котором сидела графиня. Она вскрикнула от испуга.