-- Вы это спрашиваете у страстного игрока?
-- Ты страстный игрок?.. -- повторил Никита Родионович. -- В том-то и дело, что между тобой и страстным игроком нет ничего общего! -- сказал он внушительно. -- Нет, голубчик, я узнаю игрока с первого взгляда. Он дрожит перед колодой карт. Его и осуждать-то грешно. Его жаль. Он сам себе не рад. Страсть к игре -- это самая страшная, самая губительная страсть. От другой отделаешься, а от этой -- никогда.
Всеволод Никитич не возражал, даже не взглянул на отца и стал сдавать карты.
-- Что? -- спросила у меня Наташа, когда мы стали расходиться. -- Каков?
-- Да, хорош!
Она громко рассмеялась.
* * *
Меня поразили отношения молодого Селехонского к старым служителям семейства. Они его не любили, хотя он их не обижал ни на словах, ни на деле, но он был холоден к ним и часто оскорблял их понятия. Все, например, уважали религиозность старого барина, который строго исполнял церковные обряды, и, наоборот, смущались безверием его сына.
-- Никогда в церковь Божью не заглянет, -- говорил мне старик Влас. -- И добро бы уж молчал, а то над барином подсмеивается, что тот в Боге живет. Не на радость он к нам приехал.
Словом, Селехонский всех стеснил своим возвращением. Однако его голоса не слыхать было в доме. Голоса он никогда не возвышал и вообще говорил очень мало. Вставал он не ранее 12 часов и, одевшись, являлся к тётке, здоровался с ней; затем садился в кресло и молча закуривал папироску. Заговорит бывало Варвара Родионовна и с ним, и со мной, и с Наташей, и обратится опять к нему, чтоб его втянуть в разговор; он ответит: да, или нет, или что-то промычит, и замолчит опять. Раз однако, он начал жаловаться на безденежье и доказывал, что порядочному человеку невозможно жить тремя тысячами в год.